Книга Рывок в будущее, страница 7 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

Граф вошел и, после обычного приветствия и кивка императрицы, начал речь:

— Все исполнено, моя государыня. Анна Леопольдовна и Антон Ульрих разделены в Раненбурге. Дочери оставлены при матери с Менгден.

— А Иван?

— Определен в семью. Алексей Григорьевич объяснил зятю, в чем его честь.

— Ты лично смотрел, Николай Андреевич? – озаботилась Елисавета.

— Так точно, государыня, на крайний случай все нужные люди на месте есть.

— Ну, даст бог, не понадобится, – глядя на лик Христа, императрица перекрестилась. – Но, смотри за этим. Дело, сам понимаешь…

Подполковник Корф поклонился.

Теперь самое трудное. Петруша может говорить что угодно, но это будет ее души грех.

— Двинец?

— Найден, государыня.

— Похож?

— Как близнец, – ответил Корф сухо.

— А как не умрет?

— Недолго ему, государыня, вашей вины в том не будет, – выдохнул граф.

— Когда?

— Думаю, скоро.

— Значит, собираться надо, – собранно сказала Елисавета Петровна, – надеюсь, за месяц все будет кончено?

Корф кивнул и выпрямился.

— Идите, Алексей Григорьевич, – императрица перекрестила его, – и не сомневайтесь, это не ваш, это мой крест.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 29 апреля 1744 года

— И как я выгляжу?

Лина кивнула.

— Печально.

— Что ж… И ты там не наряжайся. Не праздник.

Невеста лишь хмыкнула.

— Что я, родственников не хоронила? В Германии мрут не меньше, чем в России.

Киваю.

— Да. Мои родители, например.

Впервые вижу Лину в смущении и некоторой растерянности. Досадует, что ляпнула лишнего.

Не подумав.

— Прости. Я не хотела.

— Ничего. Это было давно. В общем, прошу тебя, скорби умеренно. Ты ведь его даже и не знала лично?

Кивок.

— Но он – ребенок.

— Чужой ребенок. Они через одного мрут. Не надо показных страданий. Просто печально постоишь рядом со мной, и гроб уйдет в последний путь.

— Что мне надеть к случаю?

— Дорогая, я в женских нарядах ничего не смыслю, как и любой мужчина. Красиво, глаз радуется и хорошо. А что как называется, я не знаю. Любой нормальный мужчина помнит только была ли женщина одетой или раздетой. И то не всегда.

Возлюбленная хихикнула.

— А серьезно?

— Просто печаль. Траур, но в меру. Там будет много публики, в том числе послы всякие заморские, и за нашей скорбью будут внимательно смотреть. Так что давай обойдемся без театра.

Усмешка.

— Как скажешь, любимый. Когда едем?

— Через час. Ты успеешь собраться.

Кивок.

— Тогда я пошла собираться.

Придирчиво смотрю на себя в опустевшее от Лины зеркало. Державные похороны – дело зело ответственное.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 29 апреля 1744 года

Моросит дождь. Холодный. Погода просто отвратная. Даже коренным жителям Санкт-Петербурга (если такие вообще имеются в природе) хочется немедленно удавиться от скуки и безысходности.

Процедура весьма печальна. Я сравнительно давно в этом времени, но никак не могу свыкнуться с уровнем детской смертности. Младенцы и в мое время умирали с ничего. Просто захлебнулся в собственных слюнях. Лежал на спине. Или другое что. В третьем тысячелетии медицина могла много чего, но не могла даже объяснить СВДС – синдром внезапной детской смерти.

А на улице у меня XVIII век. Тут, как ни крути, медицина в эти времена, мягко говоря, весьма условная. Даже Иоанна Антоновича, маленького, лечили кровопусканием. Результат вон в том продолговатом помпезном ящике.