Книга Клеа и месть призраков, страница 85 – Эвелин Бризу-Пеллен

Лиам подумал, что Сансону не помешал бы толковый психолог. Сам он мало смыслил в этом деле, но решил хоть немного ему помочь.

— И кого же вы видите во сне?

— К примеру, графиню дю Барри. Благородного сердца женщина, в юности я был в неё влюблён. Она потом стала любовницей Людовика Пятнадцатого, и ей этого не простили. Когда я увидел её голову в корзине… – Сансон сглотнул, его глаза увлажнились. – У меня так много воспоминаний, которые я хотел бы забыть! Сколько плачущих, молящих о пощаде женщин без вины попавших на эшафот!.. Очень тяжёлое воспоминание. О тех, что высоко держали голову, вспоминать тоже тяжко, но не так болезненно. А неоперившиеся юнцы, едва простившиеся с детским возрастом? А никому уже не опасные старики?..

Сансон замолчал, погрузившись в горестные мысли.

— А что касается 21 января 1793 года…

Сансон снова замолчал.

— 21 января 1793 года? – начал вспоминать Лиам. – Так это вы казнили Людовика Пятнадцатого?

— Гражданина Луи Капета? Да, я. Но я этим не горжусь. Роялистом я не был, но не думаю, что король заслуживал смерти. Я и сейчас слышу нескончаемую барабанную дробь. Весь город был в страшном напряжении, а я в миллион раз сильнейшем. Мало того, что меня принуждали исполнить то, чего я не одобрял, но роялисты повсюду громогласно объявили, что не позволят свершиться подобному преступлению. Мне пришлось призвать себе в помощников двух моих братьев, они работали исполнителями в других городах. С одной стороны, мы были бы рады, если нам не дадут исполнить нашу работу, с другой, мы опасались за наши жизни. Когда мы в роковой день вышли из дома, нам на каждом углу чудились заговорщики. Хоть исполнитель ничего не решает, вся вина возлагается на него. – Горькая кривая усмешка появилась на его губах. – У меня был меч, кинжал и четыре пистолета, заткнутые за пояс, пороховница с порохом и полные карманы пуль – всё спрятано под моим хупеландом.

«Хупеланд» – это, очевидно, название его широкого плаща. Тон Сансона стал, можно сказать, доверительным.

— Мы с трудом продвигались по улицам, они были запружены народом. Однако никто не остановил наш экипаж! Когда мы приехали на площадь Революции, там уже стояла гильотина, её поставили мои помощники. Но я всё ещё надеялся, что нам не придётся ею воспользоваться.

— И Вы не поехали за королём в Консьержери?

— Нет, он находился в тюрьме Тампль. Его привезли в берлине, запряженной двумя лошадьми, окружённой отрядом кавалерии, чтобы вразумить народ. Когда я увидел, как кортеж въезжает на площадь, у меня упало сердце. Приверженцы короля многое обещали, но так и не вмешались. И вот… два жандарма, они сидели впереди на козлах, спустились и открыли дверцу – сначала вышел священник, потом король. Полный достоинства. Я бы даже сказал, величия. На площади настала мёртвая тишина. Только барабаны били и били, и в такт им бились наши сердца. Когда королю связывали руки, я всё надеялся, что что-то произойдёт, что кто-то помешает мне опустить резак. Но нет, ничего. Король поднялся по лестнице на эшафот. С чувством безнадёжности я огляделся – вокруг нас стояли вооружённые солдаты, а за ними плотно стеснившийся молчаливый народ. Король заговорил. Он произнёс громко и отчётливо: «Французы, вы видите, что ваш король готов умереть за вас. Пусть моя кровь послужит вашему счастью. Я умираю неповинным в том, в чём меня обвиняют!».