Книга Улыбайтесь - вы в Египте!, страница 16 – Елена Серебрякова

Они поднялись на второй этаж и направились по коридору к двери танцевального класса, как вдруг «врата в таинственный мир искусства» неожиданно распахнулись и оттуда важно выплыл сам товарищ Тыничкин.

Когда-то, наверное, он был красавцем типа Иванов-царевичей из старинных фильмов-сказок, поставленных прославленным мастером Александром Роу. Светлые, вьющиеся волосы, открытая улыбка, хорошее, пропорциональное телосложение. Глядя на «царевича» сейчас, можно было понять, почему все сказки заканчиваются на стадии «сыграли свадьбу и жили долго и счастливо». Волосенки повыпадали, но все еще кудрявились у затылка, улыбка осталась открытой, но уже не такой яркой, а телосложение, некогда пропорциональное, портил брюшной «комок нервов». Но несмотря на приметы уходящего времени, Тыничкин, важно выходящий из танцевального класса, выглядел по-царски: ухоженный, представительный и весь в трудах «аки пчела».

Вот он — заветный шанс! Обе мамы сжали ручонки своих дочерей, чтобы сделать решающий шаг, но Борис Ермолаевич, не замечая никого вокруг, глянул на часы и с разворота, как заправский каратист, эффектно засандалил ногой в первую дверь справа. С диким воем и грохотом она распахнулась, едва не слетев с петель:

— А ну, кривоссачки! Я вам, мокрощелкам, еще и как гребаные куранты работать должен?! Быстро к станку, бля! — и минут пять родительницы остолбенело, а девочки заинтересованно слушали великий и могучий русский язык в таких вариациях, о которых ни одна мама, а уж тем более дочь понятия не имела. Богатейший поток из самых глубин кладезя народной словесности настолько ошеломил, что женщины напрочь забыли, куда и зачем шли.

Танцовщицы прославленного коллектива организованной толпой живенько ломанулись в класс. Тыничкин же, выполнив программу-минимум по ненормативной лексике, собрался было выполнить программу-максимум: мужская половина ансамбля отчаянно ржала в своей раздевалке и, похоже, без пинка от «гребаных» курантов не собиралась к станку.

Борис Ермолаевич, деловито засучивая рукава и вытягивая из джинсов ремень, с хищным взглядом двинулся к следующей двери, но встретился взглядом со скульптурной композицией «Дочки-матери», красиво застывшей в коридоре с выпавшими из орбит глазами.

— Бог мой! — восторженно воскликнул Тыничкин и прижал ремень к сердцу. — Какие прекрасные женщины забрели к нам на огонек! Кто такие? Почему не знаю, не ведаю, не видел и не слышал?

— Мы… Мы уже уходим… Милочка! Нам не сюда! — пролепетала Любовь Николаевна, мама Милы Федяевой, и стала медленно разворачиваться к выходу, волоча за собой дочь, что продолжала пялиться на «царевича» из-под косо сидящих очков.

Надежда Петровна решительно остановила подругу. Мама Ланы Беляшовой не собиралась терять время. Она здраво рассудила, что в студии преподает не Тыничкин, а его жена, и когда дети дорастут до взрослого ансамбля, чтобы слушать искрометный народный юмор, уже точно будут знать весь ругательный репертуар от своих сверстников. Надежда Петровна давно планировала научить Лану абстрагироваться, не слушать гадости, которыми забиты все публичные места в родной стране, и не употреблять данные выражения самой. Она уже начала воспитательный процесс, предлагая дочери использовать вместо нехорошего слова «дура» более подобающее и поэтическое «демон». Пока благое начинание стопорилось из-за плохой памяти Ланы, но уже наметился явный сдвиг. Теперь вместо простого «дура» в адрес младшей сестры Ирки звучало: