Книга Улыбайтесь - вы в Египте!, страница 12 – Елена Серебрякова

Дочь смотрела большими честными глазами и выдавливала пару слезинок для полноты впечатления.

— И не надо реветь! — вытирала ей скупые слезы мать. — Для тебя это хорошая подготовка к взрослой жизни. Трудные, неприятные, но нужные уроки.

После таких лекций наипервейший учитель в школу не ходил: нечего выслушивать завистливые поклепы на дочь. Она — мать красавицы, умницы, самой лучшей девочки в этой школе и не станет опускаться до дискуссий. Однако с завидным упрямством она снисходила до банальных скандалов с отцом своего сокровища, мстя ему за несбывшиеся надежды и собственную слепоту при выборе спутника жизни. Он же, теряя терпение, брал в руки первое, что попалось, а иногда управляясь только кулаками, охаживал супругу сверху донизу или снизу доверху, как подсказывала его небогатая фантазия в момент ссоры.

После «боев» отец «навсегда» покидал «этот вертеп», а мать плакалась Нонне на данное ей Богом наказание в виде изверга-мужа и жалостливо сообщала, что ее единственной надеждой и опорой является горячо любимая дочь. Именно на дочь возлагались огромные надежды, как когда-то они возлагались на изверга. К моменту истины, понимания, что выбранный спутник жизни, мягко говоря, не соответствует ни одному критерию и не дотягивает до положенного уровня, на руках уже были доченька Нонна и малюсенький сыночек Назар. «Я не могу лишить детей отца!» — пафосно оправдывалась мать, а Нонна, в который раз пытавшаяся понять странную любовь родителей, мысленно выносила вердикт: «Мы давно его лишены, мама…»

…Руки заныли под тяжестью вешалок с костюмами…

— Надо входить, — сказала Нонна сама себе и повернула ключ.

— Девочка моя! Ты только посмотри, что сделал этот садист! — поспешила завладеть вниманием мать. Отец, в сердцах махнув рукой, уставился в окно кухни и пробасил:

— Детей-то зачем вечно впутывать?

— Они с самого рождения впутаны, давно знают, видят и понимают, что у них за папочка! — парировала мать. — Глянь, как ты благодаришь меня за прожитые годы, за мою заботу, самоотверженность, за мои попытки сделать тебя человеком! — она представила на всеобщее обозрение благодарственный фингал под левым глазом.

— Эх! И правда недостаточно благодарю… — на скулах отца заходили желваки, а костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели:

— Прекрати цирк, а то за твою заботу и самоотверженность будет на лице симметрия!

Подчеркнуто аккуратно вешая костюмы в шкаф, Нонна чувствовала, что скоро сама взорвется. Когда же это кончится? Она давно не воспринимала человека, сидящего на кухне у окна, как своего отца. Так… Живет какой-то мужик в доме, ест, пьет, смотрит телевизор, читает газеты, заседает в туалете по часу утром и по часу вечером и иногда дает пару рублей на карманные расходы. С ним никогда не случалось задушевных бесед, какие бывали с матерью почти ежедневно. Правда, с ней беседа всегда превращалась в монолог, но монолог о ее, Нонкином, будущем. Мать рисовала привлекательные картины, мечтала, составляла грандиозные планы, убеждала, что человеку нужно только захотеть, со всей силой устремиться к цели — и он уже победитель, что Нонна, с ее-то данными, в состоянии достигнуть заоблачных высот, если будет слушать и выполнять все, что говорит мать. Иногда эти монологи были надоедливы, но Нонна признавала, что наставления матери могут понадобиться. И потом, разговоры о ее достоинствах приятны сами по себе, так же, как и совместные мечтания.