Книга Алатырь Евы, страница 76 – Янина Корбут

Максим густо хохотнул, опрокидывая в себя коньяк. Элла на секунду замерла, округлив глаза, но, взглянув на расхохотавшегося Виктора, тоже засмеялась. И погладила меня по руке.

— Ох, милая, боюсь, мы все понимаем это только после замужества. Я тоже каждый день твержу Максиму, что он тиран.

— Но…

— Да, да, Ева! – перебила меня Элла. – Заставлять женщину каждый день готовить на троих мужчин – это же мрак! Еще хорошо, что дети сейчас у мамы на каникулах. А стирка? А уборка? Нет, мы определенно рабыни! Надо требовать, чтобы наши условия труда были пересмотрены.

Виктор, чуть виновато покивав, заметил:

— Согласен, вам приходится нелегко, но мы стараемся обеспечивать быт всем необходимым. Я каждый раз напоминаю Еве, что если она сейчас чувствует себя рабыней, то что будет, когда мы заберем Зою? Ведь жизнь с больным человеком – это как повесить на себя ребенка. Только дети вырастают и становятся самостоятельными, а в данном случае…

— Она, бедняжка, до сих пор в больнице? – сочувственно спросила Элла, и мне показалось, что в ее глазах я заметила укор.

— Да, там за ней смотрят круглые сутки. Питание, лечение. Дома все это ляжет на плечи Евы, и я не уверен, сможет ли она одна, без матери…

— Смогу! Не надо выставлять меня белоручкой, – попалась я на удочку Виктора. Он ловко увел разговор в сторону, я поддержала, и теперь все выглядело как милая шутка о муже-тюремщике, который заставляет молодую жену-неженку варить борщи и стирать носки.

Когда мы вернулись домой – я в слезах, а муж в ярости, – наступила новая фаза наказаний. Погреб.

Сначала он сильно сдавил мне горло, когда заставлял идти за ним. Крепко обхватив за талию, без труда поволок меня, хоть я и молотила кулаками, пыталась отбиваться.

За домом возвышался холмик – это и был погреб деда, в котором я до этого не бывала. На нем висел замок, а сам погреб выглядел древним и непригодным для хранения овощей. Лично мне всегда казалось, что он вот-вот обвалится, но внутри до этого я не была.

Виктор быстро открыл замок, распахнул старую дверь со следами плесени, и я ахнула, увидев за ней уходящую вниз каменную лестницу. Все перед глазами поплыло. Там, внизу, он сделает со мной то, что задумал. Может, даже убьет. Я представила свой окровавленный труп, который обгладывают крысы. Ко мне вернулся голос, и я опять закричала, несмотря на боль в горле.

Муж толкнул меня, и я задела щекой шершавую стену. Большая часть штукатурки на ней осыпалась, обнажив кирпичную кладку. Потом Виктор снова схватил меня за горло, сжал сильнее и заставил спуститься на пару ступенек.

Я упала, ударившись копчиком, на ступеньку и ухватилась за стену, чтобы не полететь вниз. Дверь позади захлопнулась, заставив меня всхлипнуть. Вот и все. В двадцать первом веке я, столичная журналистка, язвительная, обожавшая книги Кастанеды, коктейль Апероль Шприц и тонкие ментоловые сигаретки, оказалась заперта в погребе.

Сердце, попрыгав в груди еще пару минут, больно стукнулось о ребра. Я не хотела терять надежду, но почему-то все меньше верила в успех.

Мне снится, что к моей постели подходит Данила, садится на край кровати – даже чувствую, как под ним пружинит матрас, – я поворачиваюсь в его сторону, он наклоняется и целует меня. Его вьющиеся волосы касаются моей щеки, мне очень приятно, и я вся подаюсь ему навстречу. Но вдруг начинаю задыхаться и понимаю, что это не Данила, а мой муж. Стараюсь выбраться из его объятий, где-то глубоко в груди рождается крик, но он не выходит наружу. Я буквально не могу открыть рот и выдавить из себя хоть какой-то звук. Наконец я спихиваю с себя Виктора и ору, призывая помощь. Через секунду я просыпаюсь в кровати, продолжая кричать.