Книга Мясная лавка, страница 142 – Джуно Доусон

— Я тогда была совсем начинающей, – рассказывает Киз. – На первой моей Неделе моды все и началось. Я познакомилась с Блоу, кажется, за кулисами на показе Mancari, и он сказал, что хочет меня пофотографировать, пока мы в Нью-Йорке. Мои агенты, конечно, обрадовались, говорили, что это прекрасная возможность и что я не должна от нее отказываться.

Киз было предложено встретиться с ним в гостинице – точно так же, как Новак шесть лет спустя.

— Иногда бывает, что кастинги проходят в отелях, – объясняет моя собеседница. – У них есть конференц-залы или подобные помещения, и часто они вполне пригодны для этого. Но тут все было по-другому.

Как же?

— Мы были в номере, апартаментах люкс. Я сразу испугалась. Мне же было всего шестнадцать лет, все в новинку, ничего не знала. Он дал мне одежду, чтобы я ее надела, но все вещи были, ну, как бы детские… крошечного размера. Я чувствовала себя очень глупо, но он фотографировал, так что я подумала, что, наверное, так и надо. Но потом он сказал: «О, у меня блестящая идея, давай-ка пощелкаем тебя в душе». Я, разумеется, стала отказываться, но он меня уверил, что получится очень красиво, что от воды моя кожа будет выглядеть волшебно. Он все повторял, что чернокожим девушкам редко удается пробиться и стать звездами, а он непременно хочет сделать из меня звезду.

Даже сейчас Киз – одна из очень немногих чернокожих моделей, достаточно раскрученных для того, чтобы попадать на обложки журналов.

— Он попал в болевую точку. То, о чем он говорил, – продолжает Киз, – и раньше вызывало мои опасения. Мне и в агентстве твердили то же самое: цветной девушке очень трудно достичь высот.

Я спрашиваю Киз, почему она тогда не ушла со съемки.

— А как? Вы подумайте, как это было возможно? Мне сказали, что этот человек – один из самых влиятельных и важных фотографов в мире. Он мог сделать мою карьеру, а мог и поломать ее. А я, знаете ли, не горела желанием снова возвращаться в один из интернатов.

Ни для кого не секрет, что детство Киз проходило в социальных учреждениях. Я спрашиваю, давала ли она согласие на фотосессию.

— Да, но только на съемку. Ни на что другое я не подписывалась. А кроме того, если у мужчины полная власть, а у тебя никакой, можно ли это назвать согласием? Я оказалась в таком положении, когда сказать «нет» вроде как невозможно. И он это знал. Он делал на это ставку.

То, что произошло потом, просто отвратительно.

— Итак, я приняла душ в футболке, шортах и носках и была насквозь мокрая. Он фотографировал, но одновременно себя трогал [мастурбировал. – Ш. С.].

— Я всегда так делаю, детка, – сказал он. – Это мой способ понять, что получается клево. Если у меня стоит, то и у клиента встанет.

Как она себя чувствовала? Киз качает головой, ей явно даже сейчас трудно даются эти воспоминания.

— Испуг. Отвращение. Смущение.

Он дотрагивался до нее?

— Он не коснулся моего тела, но коснулся разума, понимаете, о чем я? Представьте, последние шесть лет этот день постоянно крутится у меня в голове.

Я вынуждена задать трудный вопрос. Почему Киз тогда никому ничего не сказала?

— Я говорила! Рассказала в своем агентстве, а они только посмеялись, сказав, что да, Лукас Блоу такой, он известен своими штучками. Другие модели, когда я им рассказывала, только делали круглые глаза. Они были его подружками! Они говорили: «Брось, ты просто еще не привыкла» или «Это же Лукас». Было ощущение, что мы все ему обязаны. Он сделал из нас супермоделей, поэтому мы молчали.