Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 9 – Ольга ХЕ

И — люди.

Аяме двинулась по дорожке, и её глаза начали работать.

Пять жизней при дворе — это пять жизней наблюдений. Пять жизней запоминания лиц, имён, связей, вражд, союзов, измен. Она знала этот двор лучше, чем любой советник, лучше, чем любой шпион — потому что видела его пять раз, с разных углов, в разных ролях. Видела, кто кого предаёт. Кто кому лжёт. Кто под улыбкой прячет нож.

Нож.

Она отогнала мысль — привычным, отработанным движением ума. Не сейчас. Позже.

Справа — под навесом у декоративного ручья — расположилось семейство Хосокава. Она узнала их по гербу на рукавах слуг: три горизонтальные полосы на тёмно-зелёном поле. Хосокава Ёситака, нынешний глава, стоял с чашей вина в пухлых пальцах и говорил что-то, от чего окружающие смеялись — громко, подобострастно, как смеются люди, которым платят за смех. Невысокий, рыхлый, с круглым лицом, на котором каждая складка говорила: «Я безвреден, я весел, я не угроза». Ложь, разумеется. Хосокава контролировали морскую торговлю с континентом — половина шёлка и специй в столице проходила через их руки. Но внутренняя политика Совета их не интересовала — или они делали вид, что не интересовала. Аяме в третьем круге пыталась обратиться к ним за помощью. Безрезультатно. Хосокава помогали только тем, с кем выгодно торговать.

Левее — у большого пруда с карпами — группа женщин в светлых кимоно с гербом Асано. Жёны и дочери четвёртого дома. Асано были — ровными. Средними во всём. Не самыми богатыми, не самыми бедными. Не самыми влиятельными, не самыми слабыми. Они существовали в Совете как стабилизирующий элемент — никогда не голосовали первыми, всегда присоединялись к большинству. Аяме скользнула взглядом по их лицам и остановилась на одном — молодом, красивом, с горячими тёмными глазами.

Ёширо.

Генерал Ёширо Асано стоял чуть поодаль от женщин, в компании двух офицеров. Молодой — двадцать четыре, может, двадцать пять. Широкоплечий, с лёгкой, пружинистой осанкой человека, привыкшего к седлу больше, чем к придворному полу. Красивый — ярко, открыто, без той сложной, многослойной привлекательности, которая требовала времени для прочтения. Ёширо был красив просто. Как солнечный день красив. Как река красива.

В четвёртом круге Аяме любила его. Любила отчаянно, солнечно, без оглядки — единственный раз за все жизни, когда она позволила себе любовь как щит, как спасение, как ответ на все вопросы. Он клялся защитить её. Обнимал так, что мир вокруг переставал существовать. Целовал — с пылкостью молодого воина, не знающего поражений.

А потом уехал в поход. А потом — весна. А потом — нож.

Аяме смотрела на него сейчас — через толпу, через время, через целую прожитую жизнь — и не чувствовала ничего. Ни тоски, ни боли, ни нежности. Только лёгкую, отстранённую грусть — как при взгляде на красивую вещь, которая когда-то принадлежала тебе, но давно перестала быть нужной.

Аяме провела следующий час как полководец, изучающий поле боя.

Она двигалась по саду неспешно, перетекая от группы к группе с той ненавязчивой лёгкостью, которую двор принимал за робость провинциалки — девушка из слабого дома, впервые при дворе, не знает, к кому примкнуть, бродит потерянно. Пусть думают так. Пусть видят то, что привыкли видеть: ещё одну бледную дочь обедневшего рода, которая ищет покровительства и боится сказать лишнее слово.