Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 11 – Ольга ХЕ

Он направлялся к дальнему краю пруда.

К тому месту, где стояла Аяме.

Она не знала — случайность или нет. Скорее всего, случайность: он шёл вдоль берега, а она оказалась на его пути. Ничего больше. Он не мог искать её — он не знал её имени, не знал её лица. Три удара сердца на аллее — это всё, что было между ними. Для него — ничто.

Аяме осталась на месте.

Каждый мускул в её теле кричал: отойди. Растворись в толпе. Пусть пройдёт мимо. Но она приказала себе — остаться. Приказала телу — быть неподвижным. Приказала лицу — быть спокойным. Она стояла у перил, веер в руке, глаза — на воде. Рыбы кружили у поверхности, алые и золотые, бессмысленные и прекрасные.

Его шаги — тяжелее, чем у большинства придворных. Не грубые — просто другие. Шаги человека, привыкшего к земле под ногами, а не к полированному дереву дворцовых полов. Ближе. Ещё ближе. Аяме дышала — медленно, ровно, считая.

Он остановился у тех же перил — в трёх шагах от неё. Не рядом, но и не далеко. Поставил чашу на перила. Смотрел на воду — или делал вид, что смотрел.

Тишина длилась пять ударов сердца.

Потом — его голос. Низкий, ровный, без усилия:

— Карпы в этом пруду старше самого дворца, если верить садовнику. Он утверждает, что самому крупному — семьдесят лет.

Аяме подняла глаза. Он не смотрел на неё — смотрел на воду. Профиль — резкий, чёткий, как вырезанный из тёмного дерева. Тень от ресниц на скуле.

— Тогда они мудрее большинства придворных, — ответила она, и голос — к её удивлению — прозвучал ровно. — Семьдесят лет наблюдений из одного и того же пруда.

Он повернул голову — чуть, едва заметно. Уголок рта дрогнул — не улыбка, только намёк на неё. Тень тени улыбки.

— Мудрость — или заточение? Семьдесят лет в одних стенах — не каждый назовёт это жизнью.

Что-то в этих словах кольнуло Аяме — глубже, чем он мог знать. Шесть жизней в одних стенах. Шесть пробуждений в одном теле. Не каждый назовёт это жизнью. Но она — привычным усилием — удержала лицо.

Она проснулась с криком.

Не тихим вздохом, не мягким пробуждением — криком, рванувшимся из горла прежде, чем открылись глаза. Тело помнило раньше разума: боль под лопаткой, холод стали, мокрое тепло крови, растекающейся по спине. Пальцы вцепились в простыню — скомкали, сжали до хруста — и только потом, через несколько бесконечных, задушенных секунд, Аяме осознала, что лежит в своей комнате, в усадьбе Тачибана, и простыня под ней — сухая.

Сухая. Чистая. Без крови.

Она села рывком. Сердце колотилось так, будто пыталось выбраться из рёберной клетки, будто внутри бился раненый зверь, не понимающий, почему стены вокруг него — целы, почему нет раны, почему он — жив. Аяме прижала ладонь к груди и считала — удар, удар, удар — пока ритм не замедлился, пока мир вокруг не обрёл очертания: потолок с трещиной у восточной балки, запах старого дерева, свет — ранний, серый, зимний — сочащийся сквозь ставни.

Тот же потолок.

Тот же свет.

Тот же день.

Она умерла. Снова. Уже — во второй раз.

Нет. Нет-нет-нет. Она помнила — один раз. Одну смерть. Одну жизнь до этого пробуждения, в которой она пыталась... что? Держаться от него подальше. Предупредить анонимно. Не привязывать свою судьбу к его. И всё равно — сакура, нож, лепестки на лице. Его силуэт — тёмный, неподвижный, у края сада.