Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 66 – Ольга ХЕ

Пауза. Аяме — смотрела на свиток. На красную линию. На свои пять жизней — сведённые к одному: имя. Тачибана.

— Я думала об этом, — сказала она. Медленно. — В четвёртом круге. Когда пыталась найти убийцу сама. Но — не довела до конца. Не успела. Нож — раньше.

— Ты думала — одна, — ответил Кацуро. Без упрёка — с констатацией. — Теперь — нас двое. Продолжим. Кто ты — для мира? Не для себя. Для — политики. Для — Совета.

Аяме — знала ответ. Знала — давно. Пять жизней давали перспективу, которой не было ни у кого: она видела расстановку сил не в срезе, а в динамике. Видела — как сдвигаются альянсы, как перераспределяются влияние и деньги, как — медленно, неуклонно, по чуть-чуть — одни дома растут, а другие слабеют.

— Последняя наследница дома Тачибана, — сказала она. Ровно. Как — диагноз. — Единственная. Отец — жив, но болен. Братьев — нет. Дядья — без прямого наследства. Если я умру — дом Тачибана прерывается. Линия — обрывается.

— И? — Кацуро смотрел на неё. Ждал. Не — подсказывая. Давая — ей — произнести.

— И — освобождается кресло, — закончила Аяме. Тихо. — В Совете пяти. Кресло, которое Тачибана занимают — двести лет. Самый слабый дом, самое уязвимое место. Любой, кто хочет расширить влияние — кто хочет второе кресло в Совете, или хочет посадить в Совет союзника, или хочет — просто — убрать конкурента — начнёт с нас. С Тачибана. С — меня.

Кацуро — кивнул. Медленно. Один раз. Подтверждая — не мысль (мысль была её), а — направление.

— Кому выгодно? — спросил он. И — взял кисть. Чистый лист — рядом со свитком. Готовый — записывать.

Аяме — закрыла глаза. На секунду. Пять жизней — пять раз она наблюдала политику Совета, пять раз отслеживала интересы домов, пять раз слушала, запоминала, анализировала (потому что знание — единственное оружие, которое переживало смерть; всё остальное — связи, деньги, союзы — обнулялось с каждым ножом; только — знание — оставалось). Она знала — расклад. Лучше, чем кто-либо. Лучше — чем сам Совет.

— Асано, — начала она. — Теоретически. У них — давний территориальный спор с Тачибана по северной границе. Но — Асано осторожны. Они не рискнут убийством, если можно решить переговорами. Тем более — пять раз. Это не их стиль, они медлительны и скупы на действие.

Кацуро — записал. Одним иероглифом. Рядом — пометка: «маловероятно».

— Хосокава, — продолжила Аяме. — Ещё менее вероятно. Хосокава — торговый дом. Им не нужно кресло — им нужны контракты. Кресло Тачибана не даст им того, чего они не могут получить деньгами. И — они слишком на виду. Слишком — публичны.

Он вернулся — поздно. Позже обычного. Аяме слышала — как открылись ворота, как конь прошёл по двору (шаг тяжёлый, усталый — долгая дорога), как голоса охраны — тихие, короткие — обменялись паролями. Потом — его шаги. В коридоре. Быстрые, но не торопливые — целенаправленные. Шаги человека, который знает, куда идёт. К кому.

Она не спала. Сидела — при свечах, с распущенными волосами, в тонком ночном кимоно (шёлк — белый, летний, не по сезону лёгкий, — но ей было жарко; весь день — жарко; не от температуры — от внутреннего горения, от того странного лихорадочного состояния, в которое она впала после утреннего разговора, после свитка, после его улыбки — той, генеральской, холодной, от которой ей стало — не холодно, а — горячо, и стыдно за это горячо, и — не стыдно, потому что — два дня, может быть — последние, и стыд — непозволительная роскошь для тех, кто считает вдохи).