Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 63 – Ольга ХЕ

Удар.

Сзади. В спину. Нет — в бок. Слева. Глубоко. Знакомо. Так — знакомо, что она почти не почувствовала боли (тело — знало; привыкло; пять раз — достаточно, чтобы привыкнуть). Только — толчок. И — жар. И — его крик — не её имя — другое — что-то — слово — которое она не разобрала, потому что мир —

Темнота.

Аяме — проснулась.

Рывком. С открытым ртом — вдох, хриплый, судорожный, как будто тонула, как будто минуту — не дышала. Тело — мокрое: пот — на спине, на шее, на лбу, в ложбинке между грудей. Сердце — бешеное, яростное, бьющееся о рёбра. Руки — (прижаты к животу, обе, слева, там, туда, проверяя —) — целые. Ткань ночного кимоно — сухая. Крови — нет. Нет. Нет.

Она решилась — на четвёртую ночь после ссоры. На третью — после сна.

Не потому, что стена между ними стала невыносимой (хотя — стала; за эти дни Кацуро не отдалился — физически он по-прежнему был рядом, ложился в тот же футон, касался её во сне, утром приносил чай, — но что-то закрылось в нём, что-то — за глазами, за скулами, за сжатыми губами — перестало быть доступным, и Аяме чувствовала это, как чувствуют сквозняк: не видишь, но мёрзнешь). И не потому, что сны продолжались (а они — продолжались: каждую ночь, настойчивые, горячие, — та же комната, тот же кедр, тот же свет, его руки, его молодой смех, и потом — нож, крик, тьма, — и каждый раз она просыпалась с одной и той же мыслью: что-то было до, — пульсирующей, как рана, которая не заживает).

Она решилась — потому что осталось три дня.

Три дня — до полного цветения. Бутоны — она видела утром, случайно, через щель в ставнях, которую Хана не закрыла до конца — лопались. Раскрывались. Первые лепестки — белые, с розовой каймой, — уже трепетали на ветвях. Ещё — два-три дня тепла, и сад зацветёт полностью. И тогда — нож.

Три дня — это было слишком мало, чтобы продолжать молчать. Слишком мало — чтобы нести это одной. Слишком мало — чтобы бояться правды больше, чем смерти.

Пять жизней, думала Аяме, глядя на его спину — тёмную, широкую, неподвижную — в полумраке спальни. Пять жизней я молчала. Пять раз — умирала одна. Не потому, что некому было рассказать — во втором круге была мать, в третьем — наставница, в четвёртом — подруга. Но — не рассказывала. Потому что — кто поверит? Потому что — объяснить невозможно. Потому что — слова, произнесённые вслух, становятся реальностью, и реальность пяти смертей — это то, чего не выдержит никто.

Но — он. Может быть — он — выдержит.

Или — не поверит. И — отвернётся. И — последние три дня — я проведу совсем одна, без его рук, без его «я здесь», без — всего, что делало этот круг другим.

Или — поверит. И — что тогда?

Тогда — я больше не одна.

Впервые — за пять смертей.

Она лежала — на спине. Он — рядом. На боку, спиной к ней. Не спал — она знала по дыханию (ровное, но не глубокое; контролируемое; военное; он не спал — уже несколько ночей — и думал, что она не замечает; как она — думала, что он не замечает её бессонницу; двое — в одном футоне — не спящие — и делающие вид).

— Кацуро, — сказала она. Тихо. В темноту. В потолок.

Пауза. Его дыхание — не изменилось. Но — она почувствовала: он слушает. Каждой клеткой тела — слушает.

— Ты не спишь, — не вопрос.

— Нет, — его голос. Хриплый. Низкий. Без эмоций — или со всеми сразу, сжатыми в одно короткое слово.