Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 4 – Ольга ХЕ

Пять бусин, пять смертей, и одна нить, на которую все были нанизаны: Кацуро Минамото. Каждый раз рядом, не над ней с клинком, нет, это было бы слишком просто, слишком понятно, а рядом, в пределах слышимости, в пределах видимости, его видели другие, случайные люди, он проезжал мимо, он был на приёме по соседству, он навещал отца по делу, он оказывался рядом, как луна оказывается на небе, неизбежно, необъяснимо, каждую ночь. Совпадение один раз, закономерность два, пять раз это либо приговор, либо ключ.

Аяме открыла глаза, и в этот раз потолок с трещиной в левом углу не вызвал ни ужаса, ни тошноты, только холодную, ясную решимость, от которой внутри всё подобралось, как перед прыжком. Она села на футоне рывком, одеяло соскользнуло, холодный воздух обнял плечи, и тяжёлые спутанные волосы упали на лицо, но она не убрала их, просто сидела в полумраке собственных волос, обхватив колени, и думала, не как жертва, не как девочка, которой страшно, а как женщина, прожившая пять жизней и похоронившая в каждой себя.

Бегство закончилось провалом, любовь закончилась провалом, безвестность закончилась провалом, власть закончилась провалом, четыре стратегии, четыре трупа, и она пробовала всё, кроме одного: кроме него. Ни разу, ни в одной из пяти жизней она не подошла к Кацуро Минамото ближе, чем на расстояние взгляда через толпу, бежала от него, пряталась, искала других мужчин, другие стены, другие крепости, а он всё равно был рядом в момент смерти. Бежать от него бессмысленно, и значит, нужно идти к нему.

Мысль пришла не как озарение, а как камень, долго падавший сквозь воду и наконец ударивший о дно, глухо, окончательно, бесповоротно. Выйти за него замуж. Если он тот, кто убивает, она будет рядом, достаточно близко, чтобы увидеть, понять и, может быть, остановить, или хотя бы узнать «зачем» перед тем, как темнота заберёт снова. А если он лишь проклятая тень, необъяснимый свидетель, стрелка компаса, вечно указывающая на её смерть, но не являющаяся ею, тогда она будет под защитой сильнейшего дома империи, не дочь умирающего Тачибана, а жена генерала Минамото, и пусть попробуют подослать убийцу к этой женщине, пусть попробуют и посмотрят, что с ними сделает Зимний Клинок.

Утро в усадьбе Тачибана начиналось с запаха: не благовоний, тех давно не жгли по утрам, экономя на всём, что не являлось необходимостью, а дымом от очага, рисовым паром, сыростью старого дерева и чем-то неуловимо горьким, то ли хурмой, опавшей в саду, то ли самим временем, въевшимся в стены дома, который знавал лучшие дни. Аяме стояла на пороге кухни и вдыхала всё это, и каждый запах был как нота в мелодии, которую она слышала пять раз и выучила наизусть, от первого такта до последнего, но которая каждый раз звучала заново.

Она знала каждый звук в этом доме: шорох мышей под полом в западном крыле, третья доска от стены, та самая, которую отец обещал починить ещё в первую жизнь, плеск воды из колодца, куда Хана ходила каждое утро в одно и то же время, скрип ставен в комнате отца, который открывал их раньше всех, даже когда болел, даже когда не спал всю ночь, потому что гордость была единственным, что у Тачибана Рэйдзо осталось в избытке. Она знала каждую трещину в потолке, каждое пятно сырости на бумажных перегородках, знала, что половица у порога скрипит, если наступить левее центра, что в саду семнадцать камней, а был восемнадцатый, но его продали вместе с коллекцией нэцкэ деда, когда ей было четырнадцать, и что дерево хурмы у восточной стены даёт плоды только в тёплую осень, а в холодную стоит пустым и голым, как упрёк.