Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 25 – Ольга ХЕ

Всё по плану. Всё — именно так, как ты рассчитала. Книга сработала. Записка сработала. Река сработала. Каждый ход — точный, выверенный, правильный. Ты — стратег, а не поэтесса. Он сам это сказал.

Тогда почему руки мокрые? Почему сердце — в горле? Почему всё тело — как натянутая струна, один щелчок до того, чтобы лопнуть?

Шаги. За порогом — голоса: слуга, докладывающий. Потом — тяжёлые, мерные, знакомые. Те самые, которые она слышала у реки. Которые слышала — пять раз — приближающимися в момент смерти. Которые теперь приближались к другому моменту — и от этого было не легче.

Сёдзи раздвинулись.

Кацуро Минамото вошёл — и комната стала меньше. Не потому что он был огромен — хотя широк в плечах, высок, заполняющий пространство одним присутствием. А потому что воздух вокруг него — уплотнялся. Менял качество. Становился — значительным. Каждый вздох рядом с ним ощущался, каждое движение — имело вес.

Парадное кимоно — тёмно-синее, почти чёрное, с серебряным журавлём на спине. Волосы — собраны. Лицо — серьёзное, неподвижное, без тени той улыбки, которую Аяме видела у реки. Сейчас он был — не человеком с берега. Сейчас он был главой дома Минамото, и каждая линия его тела говорила об этом: плечи — развёрнуты, подбородок — высоко, глаза — прямые. Но — руки. Аяме заметила — потому что смотрела, потому что не могла не смотреть, хотя глаза её были якобы опущены: его руки, сложенные перед собой в формальном жесте приветствия, — сжаты чуть крепче, чем нужно. Костяшки — чуть белее. Едва заметно. Почти невидимо.

Он — нервничал.

Кацуро Минамото — генерал, командующий армиями, человек, перед которым склонялся Совет — нервничал. Здесь. Сейчас. В бедной комнате бедного дома, перед усталым стариком и его девятнадцатилетней дочерью. Аяме увидела это — и что-то внутри неё перевернулось. Больно. Сладко. Невозможно.

Поклон — глубокий, безупречный. Отец ответил — так же глубоко, что было уже неправильно: хозяин не кланяется гостю на равных. Но Тачибана Кэндзи — слишком потрясён, слишком напуган, слишком благодарен — чтобы помнить об этикете.

Новость разлетелась по Кёхане за сутки — как огонь по сухому тростнику, как чума по кварталам бедноты, как ветер по равнине, не знающий преград и не нуждающийся в разрешении.

Минамото берёт Тачибана.

К полудню следующего дня об этом знали все — от советников в залах Совета до прачек у реки, от наложниц в Весёлом квартале до торговцев рыбой на рассветном рынке. И каждый — каждый — имел мнение.

Аяме узнала об этом так: вышла на рынок с Ханой — за тканью для нового кимоно, потому что в дом Минамото нельзя войти в заштопанном — и услышала свое имя. Дважды. Трижды. Шёпотом, за прилавками, за спинами. Торговка шёлком посмотрела на неё — узнала — и поклонилась так низко, как не кланялась никогда за все шесть жизней, в которых Аяме покупала у неё ткани. Глаза — круглые, жадные, полные того особенного голода, с которым простые люди смотрят на тех, кто внезапно вознёсся: смесь зависти, восхищения и тайного желания увидеть падение.

— Тачибана-сама, — сказала торговка. — Какой шёлк для вас сегодня? Лучший — вот, из южных провинций. Для вас — особая цена.

Сама. Вчера было — сан. Вчера Аяме была дочерью бедного дома, которой сочувственно округляли цену. Сегодня — невестой Минамото. И мир менял интонации — мгновенно, бесшовно, без стыда.