Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 23 – Ольга ХЕ

Аяме перевернула страницу. Ещё одну. Ещё. Пометки — везде: на каждом развороте, иногда — длиннее основного текста. Не просто заметки — разговор. Живой, страстный спор с мёртвым автором, который не мог ответить, но которого Кацуро всё равно не отпускал. Он думал — на этих полях. Не для кого-то — для себя. Раскладывал мысли, проверял идеи, ошибался и признавал ошибки — прямо здесь, чернилами на бумаге, без свидетелей.

И отдал это — ей.

На задней крышке шкатулки — записка. Сложенная вчетверо, на хорошей бумаге, тем же почерком — только аккуратнее, собраннее, как будто он думал, прежде чем писать. Что было для неё — и нужно быть разборчивым:

«Тачибана-сан.

Вам будет интересно. Не как поэзия — как язык, на котором вы уже говорите, не зная этого. Вы мыслите как полководец, а не как поэтесса. Это — комплимент.

Третья глава — о позиционной слабости, обращённой в преимущество. Я думал о вашем доме, когда перечитывал её в последний раз.

К.»

Аяме опустила записку.

Руки дрожали.

Она смотрела на книгу — на потёртую кожу обложки, на пожелтевшие страницы с его почерком, на тушь, продавившую бумагу от силы нажима — и не могла заставить пальцы перестать дрожать. Мелкая, частая дрожь — от кончиков до запястий, как будто тело не выдерживало того, что происходило внутри, и выбрасывало наружу: вот, смотри, вот что ты чувствуешь, вот что ты не можешь контролировать.

Вы мыслите как полководец, а не как поэтесса.

Пять жизней.

Пять жизней — и ни один мужчина, ни один — не сказал ей этого. Ни один не увидел. Ёширо — видел красоту, видел хрупкость, видел женщину, которую нужно защищать. Придворные — видели лицо, фигуру, бедность дома и молодость, которая компенсировала эту бедность. Отец — видел дочь, единственную, любимую, слишком умную для девочки, но всё-таки — девочку. Все — все — видели оболочку. Форму. То, что на поверхности, что удобно, что не тревожит.

Кацуро увидел — разум.

За два разговора. За один вечер стихов. За одну встречу у реки. Он увидел то, что она прятала — не из скромности, из выживания. Умная женщина при дворе — мишень. Умная женщина — угроза. Умная женщина — не жена, не мать, не украшение, а — проблема, которую нужно нейтрализовать. Аяме знала это. Пять жизней научили её прятать ум, как прячут оружие — под одеждой, под улыбкой, под стихами, которые звучат чувственно, но построены как военные кампании.

Он увидел.

И не испугался. Не отступил. Не попытался — нейтрализовать.

Прислал книгу. Свою книгу — с собственными мыслями на полях, с тем сокровенным, что мужчины обычно не показывают никому, тем более — женщине. Как равной. Как — собеседнику, а не объекту восхищения.

Письмо пришло на рассвете — с гонцом в тёмно-синей накидке, на которой герб Минамото был вышит серебряной нитью. Не мальчишка-посыльный без опознавательных знаков, как в прошлый раз. Официальный представитель. При мече. С печатью на свитке — той самой, с горным журавлём, которую в столице знали лучше, чем императорскую.

Отец принял письмо сам — Аяме слышала его шаги в коридоре, торопливые, неровные, шаркающие по доскам. Слышала, как он сломал печать. Слышала — тишину, которая последовала. Длинную. Тяжёлую. Тишину человека, который перечитывает написанное трижды, потому что не верит глазам.