Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 62 – СИрения

Это было неправильно. Но тело не лгало. Оно помнило. И скучало. Оно скучало по тому самому опустошению, что оборачивалось странным, пугающим насыщением. В тишине комнаты, нарушаемой лишь мерцанием кристаллов, я пыталась отделить себя — ту, что была до него, — от той, что осталась после. Но границы стерлись, как песок под напором прилива.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, сердце екнуло. Он? Но нет. В проеме стоял Грем. Огромный, мрачный, с лицом, как высеченным из камня. В руках он нес поднос. Он вошел без стука, поставил еду на стол и… начал ее пробовать. Методично, без выражения на лице, отламывая куски хлеба, пробуя фрукты, отпивая из кубка. Я смотрела на него, онемев от изумления. Что он делал? Эта осторожность была красноречивее любых слов. Мир вокруг был не просто враждебен. Он был ядовит.

— Ешь, — его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. — Все чисто.

Он подошел ко мне и протянул кубок с водой — тот, из которого пил сам. Его пальцы коснулись моих. В этом мимолетном прикосновении не было ни намека на желание Маэльвира, ни на его собственнический трепет. Была простая, суровая необходимость.

— Пей. Не бойся.

Я взяла кубок и сделала глоток. Вода была прохладной, чистой. А он отошел и встал у двери, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он не смотрел на меня. Он смотрел за меня. Осматривал комнату, вслушивался в тишину коридора. Он был настороже, как сторожевой пес, чья вся жизнь свелась к охране вверенного ему поста. И в этом не было ничего от унизительной опеки Маэльвира. В этом была грубая, простая забота. Он не спрашивал. Не объяснял. Потому что кто-то попытался меня убить. И он, как он сказал, «не справился». Эти слова висели между нами тяжким, невысказанным упреком к самому себе.

— Грем… я… — я попыталась найти слова, благодарность, извинения, что-то, но язык не слушался. Что можно сказать человеку, который стал твоей живой тенью, тюремщиком и защитником в одном лице?

— Молчи, — он прервал меня, но не грубо. Твердо. Как командуют в бою. — Ешь. Набирайся сил.

И я послушалась. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая жизнь в онемевшие от напряжения мышцы. Хлеб оказался свежим, с хрустящей корочкой; фрукты — сладкими. Вкус возвращал меня к реальности, вытаскивая из тумана воспоминаний. Я украдкой поглядывала на Грема. Он не шевелился. Только грудь мерно вздымалась под тканью, да глаза изредка скользили по теням в углах комнаты. Он был не просто телохранителем. Он был стеной. И за этой стеной я могла позволить себе выдохнуть. Я ела безопасную пищу под его неусыпным взглядом. И впервые за долгое время я чувствовала себя не вещью. Я чувствовала себя защищенной. Пусть и такой странной, дикой защитой. Он стоял, как скала. Молчаливый, недвижимый, излучающий такую мощную, спокойную силу, что моя собственная тревога понемногу начала утихать. Он был здесь. И пока он здесь, никто не посмеет ко мне прикоснуться. Я прислушалась — за толстым деревом двери было тихо, но я чувствовала его. Как чувствуют приближение грозы. Как чувствуют тяжелый взгляд из темноты. Он был там. Беззвучный, недвижимый, вечный.

В этой мысли было странное утешение. И странная боль. Потому что я знала — он делал это не только для меня. Он делал это и для него. Для Маэльвира. Чтобы выполнить его приказ. Чтобы доказать ему что-то. Быть может, свою непреклонность. Или свою правоту.