Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 31 – СИрения

Без единой мысли, повинуясь лишь слепому, животному порыву, я вылетел из своей комнаты и помчался по спящим коридорам. Мои тяжелые шаги гулко отдавались в гробовой тишине, но мне было плевать на скрытность, плевать на последствия. Во мне бушевала буря, и единственным ее выходом было движение вперед. Я остановился у массивной, резной двери его личных покоев, украшенной символами власти и магии. Моя грудь тяжело вздымалась, из горла вырывалось низкое, хриплое рычание, которое я не мог сдержать. Я прижал ладонь к теплому, отполированному до зеркального блеска дереву. И почувствовал. Сквозь магический барьер, сквозь физическую преграду, я чувствовал ее. Подавленные, тихие звуки — не крики, а нечто худшее: сдавленные всхлипы, прерывистое дыхание. Его холодную, удовлетворенную улыбку, которую я ощущал кожей, как ожог. Он трогал ее. Ласкал. Заставлял… Боги Войны, он заставлял ее тело отвечать ему, и я чувствовал, как собственная плоть предает ее, подчиняясь его воле.

Из моей груди вырвался глухой, утробный стон, полный такой всепоглощающей боли и ярости, что массивная дверь, казалось, дрогнула в своих петлях. Я впился пальцами в узкую щель между дверью и косяком, чувствуя, как дерево крошится под моим давлением. Я не видел, но я знал с пугающей, интуитивной точностью. Я чувствовал каждую ее дрожь, как будто это дрожала моя собственная кожа. Каждый ее сдавленный, стыдливый вздох отзывался эхом в моей груди. Каждую каплю унижения, которую он выжимал из нее своими безжалостными прикосновениями. Один мощный удар плечом — и эта дверь разлетится в щепки. Я ворвусь туда, вырву его оттуда, придушу своими руками, разорву на куски…

Но мысль о ней, о ее испуганных, полных ужаса глазах, остановила меня, как удар обухом по голове. О ее позоре, который станет только глубже, если я ворвусь в этот миг, если она увидит меня свидетелем своего полного падения. Я — генерал. Он — король. Мой долг, клятва, данная мной и моим народом, — повиноваться. Благополучие моего клана, жизнь моих воинов зависели от этого союза. И она была выбрана им. Помечена его магией. Закон, традиция, реальность — все было на его стороне. Мой личный зов крови, мое дикое, первобытное чувство — ничто перед лицом долга и суровой правды этого мира.

Бессилие снова накатило на меня удушающей волной, гася пожар в груди и оставляя после себя лишь горькую, разъедающую душу горечь, вкус пепла и поражения. Я опустил голову, с силой уперевшись лбом в дерево двери. Мои пальцы разжались, оставив на поверхности глубокие царапины — немые свидетельства моей агонии. Я — воин. Сильнейший в бою. Но некоторые битвы нельзя выиграть грубой силой.

Я остался стоять там, как прикованный цепями к этому месту. Не в силах заставить себя уйти, отвернуться, забыть. Не в силах войти, не разрушив все, что защищал. И я был вынужден быть свидетелем, молчаливым, невидимым участником, чувствовать каждую секунду ее падения, каждую крупицу ее сломленной воли через эту проклятую дверь. Это была самая изощренная, самая жестокая пытка из всех, что я знал за свою долгую жизнь воина.

Это длилось вечность. Временной поток замедлился, и каждая его капля была наполнена болью. Я чувствовал, как ее первоначальный страх и сопротивление постепенно, неумолимо сменяются чем-то другим, чему не было имени в моем языке, но что заставляло мое сердце сжиматься в тугой, болезненный комок. Это была не покорность. Нечто более сложное и оттого еще более пугающее — темный, вымученный отклик плоти, против которого воля была бессильна. А потом… потом был тот самый ослепительный всплеск. Яркий, как вспышка молнии, стыдный, неконтролируемый всплеск, который он ей подарил, вырвал из нее силой. И который она, к моему невыразимому страданию, приняла — ее аура на миг вспыхнула и погасла, сметенная этой волной.