Книга Искры осени, страница 76 – Л. В. Риверс

Сделал бы он это и для меня?

Эта мысль принесла с собой другой страх — холоднее прежнего. Потому что если я уйду сейчас, если уйду, пока он спит в другой комнате, я так и не узнаю ответ. Не узнаю, может ли человек, которого его дочь называет «тем, кто никогда не ушел», стать тем, кто исцелит во мне то, что я считала навсегда сломанным.

Грудь сжалась, в горле встал ком такой плотный, что было больно дышать. Я вернула фотографию на место, пригладила ее под магнитом, будто так могла стереть боль, которую она оставила. Шляпа лежала на столешнице рядом — ждала, но я не протянула к ней руку. Нет.

Вместо этого я открыла холодильник и достала коробку с яйцами. Руки действовали раньше мыслей. Бекон, хлеб для тостов, сковорода уже греется на плите. Простая ритмика разбивания скорлупы, шипение жира в сковороде — это было чем-то, что я могла контролировать, когда мысли плясали без всякого порядка.

Запах бекона наполнил кухню, теплый, насыщенный, обволакивающий, будто приглашение. И тогда я почувствовала чей-то взгляд. Я обернулась, и он стоял там.

Дин прислонился к дверному косяку, обнаженный по пояс, на бедрах темные брюки, спущенные низко. Его волосы взъерошены после сна, руки скрещены на груди, а взгляд прикован ко мне — такой, что у меня перевернулся живот. Сколько времени он стоял там?

Я споткнулась на ровном месте, чуть не выронив лопатку.

— Я… подумала, ты, может, голоден, — выпалила я, голос прозвучал слишком легкомысленно, неловко.

Он не ответил сразу. Только улыбнулся — медленно, понимая. Но его взгляд скользнул в сторону: к моим сапогам у столешницы, к шляпе рядом. Его челюсть едва заметно напряглась. Он знал. Знал, что я собиралась уйти.

И все же не сказал ни слова.

Вместо этого пересек комнату в несколько легких шагов, тепло исходило от него, когда он подошел сзади. Его руки легли на мою талию — крепко, уверенно, притягивая ближе к себе.

Прежде чем я успела что-то сказать, объясниться или начать лепетать оправдания, его губы накрыли мои. Поцелуй не имел ничего общего с вчерашней жадностью. Он был ровным, спокойным, нежным и этим разрушал меня куда сильнее, чем любые грязные слова. Его губы требовали мои с тихой настойчивостью, как обет без звука. Я растаяла в нем, забыв о лопатке, о сковороде, шипящей за спиной, и поцелуй становился только глубже.

И в тот момент я поняла — он не спрашивает, почему я почти ушла. Он не держит это против меня. Он просто говорит — так, как умеет, — что я все еще нужна здесь.

Бекон жарился слишком долго, и я бы совсем о нем забыла, если бы Дин не снял полоски со сковороды на тарелку с удивительной ловкостью для человека, который привык иметь дело с пожарными рукавами, а не с кухонной утварью. Мы сели за его маленький кухонный стол, солнечный свет лился сквозь занавески — теплый, золотой.

На миг мне показалось, будто я оказалась в чужой жизни — той, где просыпаются со спокойным сердцем, а не сжавшимся от страха.

Дин налил мне кофе, прежде чем положить себе еду, поставив кружку передо мной с той своей легкой улыбкой. Такой простой жест, но он ударил сильнее, чем я ожидала. Ни один мужчина раньше так не делал — никто не давал мне почувствовать, что мое место за этим столом — то, к чему стоит подготовиться. Что я принадлежу ему.