Книга Соно Вероника. Пьячере!, страница 18 – Верона Виера

Уже всё равно, как я выгляжу, хотя думаю, что в этих жёлтых резиновых тапочках, смотрюсь не очень. Не хватает такой же шапочки на голове для полного краха и приглашения в программу: «Снимите это немедленно».

У туалетов компании обсуждают концерт, а я стараюсь на них не смотреть, притворяюсь, что я – не я, пялюсь на тапки и шуршу мимо.

«Соно нон Верона, соно пиккола ворона».

Но до меня никому нет никакого дела.

Захожу в Ромкин кабинет и, отодвинув здоровой ногой свою обувь, устало опускаюсь на диван. Беру телефон в руки.

От мамы снова пропущенные. Разблокировав экран, набираю подругу. Долгие гудки и, о чудо, она берëт трубку:

— Ну, наконец-то! – с кем-то хохоча, Лена отвечает моей заготовленной фразой.

Я молчу. Хочется столько ей всего рассказать, но боюсь, что Ромка появится в дверях и услышит.

Ленкин голос внезапно становится взволнованным:

— У тебя все впорядке? Ты где, Верон? С Кариной?

— Нет, она ушла домой, потому что я.... – усталым голосом бормочу, хочу снова назваться вороной, но что-то слишком много сегодня чёрных птиц. – Ходячая катастрофа.

Ромкино определение звучит не так обидно.

— А я счастливый пельмень, – она шепчет в трубку и хихикает. – Так ты ещё не дома?

— Нет, я в баре, а ты где? Бросила меня... – хочется плакать, вспоминая свой вечер.

— Я с Масиком, но если что – у тебя ночую.

— А как же его работа? – удивляюсь, почему его отпустили.

Слышу на заднем плане нетерпеливый голос Сашки.

— Он отпросился, и мы уехали. Я тебе звонила... а теперь мы катаемся по городу, – она снова добавляет шепотом, повизгивая. – Я так счастлива!

Сашка ворчит и подруга, извиняясь, спрашивает:

— Мне пора, Верон. Ты же не обидишься?

Я молчу.

— У тебя точно всё нормально? Сама доберешься?

— Да, – отвечаю сухо.

Не хочу портить ей вечер и ночь своими проблемами. Пусть хоть у кого-то сегодня будет радость.

— Отдыхай, я тебя прикрою, моя лучшайшая.

Вздыхаю и отключаю телефон, не дождавшись ответа. В дверях появляется бармен с глинтвейном. Улыбаясь, он ставит стакан на столик, и лезет в карман, достает пачку «Скиттлс».

— Вот, от Романа, – парень кладет упаковку рядом с кружкой.

В детстве я обожала «Скиттлс», его разноцветные кислые камушки, но похоже переела. А может, просто внезапно выросла, когда наша с Ромкой дружба закончилась.

— Спасибо, – грустно улыбаюсь и, смущаясь, убираю прядь от лица.

Бармен уходит, а Ромки всё нет. Маме звонить боюсь. И домой боюсь. Но если не приду, то она будет волноваться. Наверное.

А если я правда, на самом деле никому не нужна и меня просто все жалеют, делают вид, что любят? Что-то я совсем раскисла и слëзы просятся наружу.

Почему слова, брошенные в гневе, всегда ранят больнее, чем физическая боль? Рассматриваю лодыжку, которая немного припухла.

Возможно, завтра Карина остынет, переспит всё, а я буду страдать, но делать вид, что забыла еë слова. Потому что я – хорошая. Или хочу ей быть. Выпрашиваю так к себе любовь.

Её.

Родителей.

Всех!

Боже, я, и правда, жалкая!

Беру остывшую кружку, нужно выпить, отвлечься, пока сама себя не похоронила.

— Мальчик, водочки принеси! – пародирую проститутку Мерлин, побитую судьбой.

... или что там притупляет боль?

Нет сил больше ждать Ромку, иначе совсем расклеюсь от жалости к себе.

Я ставлю кружку на столик, убираю телефон в сумку и надеваю поверх пиджака пальто. Чувствую слабость и почему-то морозит. Глинтвейн должен был согреть, а меня снова трясет от холода. Посижу так немного и пойду домой, сама. Не буду Ромку ждать. Залезаю с ногами на диван, прижимаю их к груди и кутаюсь в пальто. Конечности будто во льду. Накрываюсь с головой и, оставив снаружи только нос, прикрываю глаза, пытаясь согреться.