Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 13 – Верона Виера

Остается последний пролет на мой этаж, и я снова торможу на площадке:

— А ты что, психолог, специалист по женским душам?

— Не психолог, но спец по их растоморшению.

Он выключает фонарик и убирает телефон в задний карман спортивных штанов. Я тоже. Убираю, и уже неторопливо поднимаюсь по последнему пролету:

— Значит, Тихонова – это твоя заслуга?

— Ну, да! Приложил свою руку.

— Только руку? – глянув из-за плеча, неторопливо поднимаюсь.

Тринадцатый обгоняет меня и преграждает путь, стоит на одну ступеньку выше. Его взгляд становится хитрым и хищным. Он хватается одной рукой за обшарпанные перила, а другой упирается в стену, и, нависнув надо мной, не даёт пройти:

— Ты хочешь прям тут об этом поговорить?

Тринадцатый мурлыкает, ищет что-то в моих глазах, изображает обольстителя. Ещё минута и, как в мультах, в радужках его глаз закрутятся гипнотические спирали.

— А ты хочешь прям тут расстаться с жизнью? – внезапный низкий голос отца парализует моё тело.

Папа стоит в дверях общего коридора и, посмотрев на часы, сверлит нас обоих недовольным взглядом:

— Десять. Ноль. Семь.

— Пап….

— Здрасьте! – убрав руки, Иванов поворачивает голову в его сторону и, сглотнув, вытягивается по струнке.

А я, как тревожная лань, не глядя на Тринадцатого, перепрыгиваю ступень через одну и оказываюсь на площадке.

Заикаясь, прощаюсь:

— Пока, Макс… то есть Тринадцатый! Чëрт… – пытаюсь справится с разрушающим чувством тревоги в груди. – То есть не чëрт в смысле Чëрт, а,… – блин, зачем я вообще оправдываюсь?! – Короче, Иванов, пока!

Подойдя к отцу, я на мгновение зажмуриваюсь в ожидании подзатыльника. Но папа, как милостивый государь, не стал меня позорить при однокласснике. Или себя.

— Ну, пока, – слышу неуверенный голос Тринадцатого.

— Ты – стоять! – командует ему отец и поворачивается ко мне: – А ты – марш домой! Чтоб я пришёл, и ты была уже в кровати.

Глянув на Иванова с сочувствием, будто вижу в последний раз, я семеню по тусклому коридору до нашей комнаты. За чужими дверьми голоса соседей, но я вслушиваюсь в другие:

— Упал-отжался! – грозный голос отца на лестничной площадке.

— Чё?... Здесь грязно, и я на это вообще-то не подписывался! – недовольное возмущение Тринадцатого, а потом: – Ладно, ладно, понял! Отжаться, так отжаться… блин.

Я прячусь в нашей комнате и, быстро переодевшись в пижаму, убавляю звук на телевизоре. Расправив постель, ложусь на узкую кровать, укрываюсь одеялом по самый подбородок и, отвернувшись к стенке, мучаю краешек пододеяльника, жду появление отца. Лучше притвориться мёртвой, но сейчас может и не прокатить. И тогда все соседи узнают, что я малолетняя шлюха, раз опоздала на семь минут.

Отец заходит, а я почти не дышу. Он выключает свет, и слышу скрип разложенного их с мамой дивана.

— Спокойной ночи, пап! –– говорю тихим-тихим голосом, чтобы проверить, насколько сильно он злится.

Тишина.

Молчание отца – худшее наказание для меня. И для мамы тоже. В маленькой комнате, где живут бок о бок несколько человек, но делают вид, что ты в ней один – всегда мучительно сложно. Когда у меня будет своя комната?

— Макс победил? – отец спрашивает, будто больше не сердится.

— Проиграл. Иванову.

— И ты поэтому пришла с ним? С тем, кто выиграл?

— Нет, не поэтому. Он сам за мной увязался. Вернее, Макс попал в больницу с сотрясением, и поэтому попросил Иванова меня проводить, до самой двери.