Книга Без права на ошибку. Том 2, страница 26 – Рене Эсель

На опухшей скуле разливается стремительно темнеющая гематома, а в уголках идеальных губ запеклась кровь. Сердце пропускает удар и стучит вновь уже с тревогой. Взгляд невольно опускается ниже. Грязные пятна на груди, разбитые костяшки пальцев, а оторванный рукав рубашки не скрывает мелкие порезы от осколков.

Сажусь на кровать и тяну одеяло к груди.

— Сам врачу показаться не забудь, — шепчу с плохо скрываемым беспокойством.

А если где-то в ранах осталось стекло?

Или от адреналина не понял, что что-то сломал?

В голове сразу всплывают истории о людях, что после катастроф бегают вприпрыжку в больнице, а там валятся замертво.

От такой реалистичной картинки остатки возбуждения испаряются, подобно лужам в яркий солнечный день.

— Разберусь, — отмахивается Олег и приоткрывает один глаз.

Внимательно просканировав меня через едва заметную щелочку и, видимо, не найдя опасности, распахивает оба и начинает шариться по комнате.

— Нужно было подраться, чтобы помириться?

— Не лезь, — огрызается Шершнев, вызывая разочарованный вздох.

— Детский сад, Олег. Вы — взрослые серьезные люди, бизнесмены, а ведете себя, будто у вас на счету не миллионы, а листочки сирени.

— Куда одежду Лазаря спрятала? — игнорирует меня и продолжает перебирать все, что подворачивается ему под руку.

— У вас же никого кроме друг друга нет, — лепечу с сожалением, а Шершнев распахивает дверь гардеробной. — Ты же хочешь семью, доверия, уважения. А сам накинулся на единственного дорогого тебе человека. Он и есть твоя семья, а ты ему не доверяешь.

Шершнев останавливается. Медленно и с излишней осторожностью расправляет на плечиках мою куртку. Его движения скованы, челюсть напряжена до хруста. Слышу, как скрипят его зубы и трещит по швам дышащая на ладан рубашка. От него веет холодом, словно он не в гардеробной, а в холодильной камере.

— Я не доверяю не ему.

Он не поворачивается ко мне. Просто стоит, прямой, будто в его позвоночнике арматура. Бетонный и чужой.

Сосущая пустота внутри от его слов тянет живот и обдает кожу прохладой.

— Мы не будем об этом говорить, — отрезает Шершнев и дергается.

— Олег…

— Нет, Лена! — рявкает Шершнев и шумно втягивает воздух. — Подумай о ребенке.

Он дышит. Громко, тяжело и холодно. Очень долго. И с каждой секундой я чувствую, как он отдаляется.

— Тебе не нужно кого-то бить, чтобы перестать на меня злиться, — лепечу, потупив взгляд. — Олег, мы же сможем с этим справиться, правда? У нас же получалось…

— Я. Все. Решу. Лена.

Рассеянно тереблю уголок пододеяльника. Он не дает мне говорить. Кажется, что все его силы уходят сейчас на то, чтобы просто находиться в статичном положении. Замечаю, как сжимаются кулаки. Трусливо отвожу вгляд.

Одеяло куда-то уползло. Его поиск позволяет хоть как-то отвлечь себя от ноющей зияющей дыры в солнечном сплетении.

— Прости меня, правда, — впиваюсь в несчастную ткань и тяну до треска. — Мне очень жаль. Я не думала, что так сильно задела твои чувства. И мне правда нравилось быть с тобой. Просто в двадцать лет никто не думает о люб…

Удар и треск дерева сломанного дерева заставляют вжать голову в плечи.

Главное — не коситься на Шершнева. Кажется, посмотри я на него, и он растопчет меня одним взглядом.

— Олег, я пытаюсь сказать…

— Как же я тебя ненавижу, — бьют обухом по голове измученные слова Шершнева.