Книга Папа быстрого реагирования, страница 71 – Ника Оболенская, Мария Птахова

— На кой черт мне твои копейки? Подавись своими деньгами. — Марина делает глоток вина прямо из бутылки. — Я их мать…

— Да какая ты, нахуй, мать?! — взрываюсь, наступая на нее.

Бывшая вжимается в спинку дивана.

— Ты своих детей предала! — чеканю, глядя в расширенные от страха голубые глаза. — Нет их теперь у тебя.

— Я в суд подам! — дрожит ее голос.

Отталкиваюсь руками и отхожу на безопасное расстояние.

Придушил бы, да мараться не буду.

— Это была моя фраза, — хмуро сверлю ее взглядом. — Я уже подготовил все бумаги для лишения тебя родительских прав.

— Ты не посмеешь! — шипит в ответ.

Складываю руки на груди.

— Ты в моей стране. И бороться с тобой я буду в нашем правовом поле. Это всё, что я хотел тебе сказать.

Марина сверлит меня ненавидящим взглядом.

— Дай сигареты.

Пинком отправляю пачку ей обратно.

— А ты изменился, Мурчик, — холодно произносит она, закуривая и выпуская дым.

— Ты тоже, Марина. Держись от моей семьи подальше. До встречи в суде.

Иду к выходу, ощущая, что это не конец истории.

— Кстати, раз уж ты заговорил о правах, — летит мне спину.

Замираю, бросая взгляд через плечо.

Марина самодовольно улыбается.

— Формально я всё еще их мать. И, значит, имею полное право видеться с девочками.

— Нет. И только попробуй к ним сунуться, Марин…

— А то что, Тимур? — разряжается она истеричным смехом. — Ударишь меня?

Стискиваю дверную ручку со всей силы.

— Я не бью женщин, — цежу сквозь зубы. — Но тебе будет очень больно.

Степанида

Бывший в мятом костюме и галстуке подпирает плечом дверной косяк.

— Господи! — ахаю, вдыхая убойное амбре из сивушных паров. — Да ты пьяный!

Наши травматологи сказали бы «в слюни», а проктологи бы въедливо уточнили более удачную локацию.

— Я чу-шуть, Ыдчка.

Для наглядности он соединяет указательный и большой пальцы вместе, демонстрируя степень «чу-шути».

— Час от часу не легче! — закатываю глаза. — Что ты творишь? Ты хоть понимаешь, что в твоем состоянии нельзя пить, Ром?

Не к ночи будь помянут Ромин страус, но, серьезно, там же реабилитация долгая и терапия назначается. И вряд ли она сочетается с алкоголем.

В ответ Рома расплывается в широкой ухмылке.

— Переживашь за мня? — звучит невнятно.

— Дурак.

Злюсь на него и авансом на всех таких же придурков, кто болт хотел класть на работу врачей.

Лечишь их, как путных, а они потом…

— Зачем ты пришел, Ром? — смотрю на него, сердито поджимая губы.

— Ыдчка, — он снова зовет меня этой дурацкой собачьей кличкой, а потом бухается на колени. — Я тут это…

— Рома! — громким шепотом возмущаюсь, глядя на него сверху вниз, — Встань немедленно и иди домой!

— Не шипи на мня, — грозит мне пальцем и едва не заваливается назад. — Я очнь много думал о нас…

О, господи!

Хлопаю себя по лбу.

— И я пнял, ш-што ты… ты мой и-де-ал, Ыдчка! — торжественно сообщает Рома и лезет рукой в карман пиджака.

Ну нет! Ну нет же!

— От! — Он торжественно сует мне под нос бархатную коробочку, почему-то заляпанную розовым кремом.

— Ро-о-ом, — стону я, ощущая испанский стыд. — Не надо…

— Я люб-люб тбя! — бывший повышает голос и пихает мне в руки злосчастную коробочку.

Липкая субстанция пачкает пальцы. Нос улавливает тонкий запах рыбы.

— Будь этой!.. Как его? — Рома запускает пятерню в волосы, хмурится, силясь вспомнить. — В общем, будь!