Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 64 – Ева Шах

— Я лечусь, — сказал он тихо. — Уже две недели. В клинике. Я… я понял, что теряю всё. Детей. Тебя. Бизнес. Себя. — Он поднял на меня глаза. — Я не прошу тебя вернуться. Я просто… прошу прощения. Не для того, чтобы ты меня простила. А для того, чтобы ты знала: я понял. Что я — никчёмный человек. Что я разрушил то, что могло быть великим. Нашу семью. Твою карьеру. Нашу любовь.

Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни боли. Пустоту. Там, где десять лет была любовь — теперь была тишина.

— Ты опоздал, Андрей, — сказала я. — На десять лет. Я простила бы тебя тогда, когда ещё любила. Когда верила, что ты изменишься. Когда ждала. Но теперь — поздно. Я не люблю тебя. И не ненавижу. Ты для меня — никто. Чужой человек. Отец моих детей. И всё.

Он кивнул, развернулся и пошёл к своему адвокату.

Гордеев смотрел на меня.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Впервые за десять лет — в полном порядке.

Заседание длилось три часа.

Адвокаты говорили, судья слушала, я сидела и смотрела в одну точку. В голове — пустота. Не та, которая бывает от усталости или боли. А та, которая наступает, когда заканчивается долгая война. Когда опускаешь оружие и понимаешь, что победила. Но победитель стоит на руинах и не знает, что строить дальше.

В конце судья объявила решение:

— Брак между Снежаной Громовой и Андреем Соболевым расторгнуть. Место жительства детей определить с матерью. Алименты — в размере одной трети доходов ответчика. Исковое заявление о защите авторских прав удовлетворить частично. Ответчик обязан выплатить компенсацию за использование эскизов без согласия автора. — Она посмотрела на Андрея. — Вы имеете право обжаловать решение в течение месяца.

Андрей покачал головой.

— Не буду, — сказал он. — Я согласен.

Судья кивнула, ударила молоточком.

— Заседание закрыто.

Я встала. Ноги не дрожали. Внутри — тишина.

Гордеев подошёл, взял меня за руку. Теперь можно — всё кончено. Камеры выключены. Журналисты уже убежали писать новости. Остались только мы.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты свободна.

— Свободна, — повторила я. — Странное слово. Я думала, что свобода — это когда нет цепей. А оказывается, свобода — это когда цепи снял, а идти всё равно страшно.

— Иди, — сказал он. — Я рядом.

Мы вышли из зала. В коридоре стоял Андрей — один, без адвоката, без новой музы. Смотрел на нас.

— Снежана, — сказал он. — Можно тебя на минуту?

Я посмотрела на Гордеева. Он кивнул, отошёл в сторону, но недалеко — так, чтобы видеть и слышать.

— Что ты хочешь? — спросила я.

— Скажи Тае… — он запнулся, — скажи ей, что я люблю её. И Макара. Что я… что я буду стараться. Стану лучше. Для них.

— Скажу, — ответила я. — Но не потому, что ты просишь. А потому, что они имеют право знать, что их отец их любит. Даже если он — не самый хороший человек.

— Спасибо, — сказал он. — И… Снежана… — он посмотрел на Гордеева, потом снова на меня, — он хороший? Этот… твой новый?

— Лучше, чем ты, — ответила я. — Но это не сложно.

Он усмехнулся — горько, криво.

— Да, — сказал он. — Наверное. — Он развернулся и пошёл к выходу. На прощание даже не обернулся.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не обида — она ушла давно. Не боль — она притупилась. А надежда. Та самая, глупая, девчоночья надежда, что он изменится. Что он придёт и скажет: «Прости, я был дураком, давай начнём сначала». Она умирала десять лет. И только сейчас, глядя на его сгорбленную спину, я поняла: она умерла окончательно.