Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 12 – Ева Шах

— Мам, — всхлипнула она. — Папа сказал, что не приедет.

Я подошла, села рядом. Обняла её. Она сначала напряглась — Тая не любила, когда её жалеют, она считала это слабостью — а потом обмякла, уткнулась носом мне в плечо и зарыдала в голос.

— Он сказал, что у него важные переговоры в Париже, — говорила она сквозь слёзы, захлёбываясь словами. — Что он не может бросить бизнес ради «каких-то детских поделок». Что я должна радоваться, что он вообще заметил мои рисунки. И что… — её голос сорвался, — что это не профессия, а хобби для девочек из богатых семей. Что настоящие дизайнеры не сидят по школам с тряпками. Что он не будет платить за мою прихоть, если я не поступлю в нормальный вуз. На юриста или экономиста.

Я слушала, и внутри у меня всё закипало. Не обида — обида давно перегорела. Злость. Холодная, белая, как расплавленный металл. Как можно так говорить с собственным ребёнком? С двенадцатилетней девочкой, которая просто хочет, чтобы папа посмотрел на её рисунки и сказал: «Молодец, дочка. Я горжусь тобой». Не нужны ей ни деньги, ни рестораны, ни поездки в Париж. Ей нужно просто: «Я тебя вижу. Ты важна. Ты — моя дочь».

— Тая, — сказала я, отстраняясь и заглядывая в её заплаканные глаза. — Посмотри на меня.

Она подняла голову. Глаза красные, опухшие, но в них уже не было беспомощности. Была боль. И обида. И где-то глубоко — надежда. Она всё ещё ждала, что я скажу: «Папа пошутил, он приедет, он любит тебя».

Я не могла ей этого сказать.

— Твой отец — гениальный бизнесмен, — начала я осторожно. — Он умеет продавать, договариваться, зарабатывать деньги. Это его талант. Я никогда не отнимала у него этого таланта и не отниму. — Я взяла её руки в свои. Холодные, тонкие пальцы, с обкусанными ногтями — моя привычка, передалась по наследству. — Но в моде он не понимает ничего. Он никогда не держал в руках иголку, не знает, что такое принт на шёлке и как садится вискоза после первой стирки. Он не чувствует ткань. Он не видит линию. Он продаёт одежду, Тая. А ты — создаёшь её. Это огромная разница.

— Но он сказал…

— Плевать, что он сказал, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается та самая злость, которую разбудил сегодня Гордеев. — Папа ошибается. Иногда умные люди говорят глупые вещи. И твой папа сейчас сказал глупость. Огромную, жирную глупость, о которой он, возможно, пожалеет. А возможно — нет. Но это не значит, что он прав.

Тая шмыгнула носом, вытерла его рукавом и посмотрела на меня с надеждой.

— Ты правда так думаешь? Или ты просто меня успокаиваешь?

— Я правда так думаю, — сказала я твёрдо. — И у меня есть доказательства.

Я достала из сумки толстую кожаную папку — ту самую, которую дал мне Гордеев. Положила на стол. Тая уставилась на неё круглыми глазами.

— Что это? — спросила она, забыв про слёзы.

— Контракт. — Я открыла папку, показала ей первый лист. — С Кириллом Гордеевым. Слышала о таком?

Тая вытаращила глаза. Она, как и любой человек, интересующийся модой, знала это имя. Гордеев был для индустрии тем, кем для Гарри Поттера — Волан-де-Морт. Тот, кого боятся произносить вслух. Тот, чьё слово — закон.

— Тот самый? — прошептала она. — Который пишет про моду? Которого все боятся?

— Да. — Я улыбнулась, чувствуя, как гордость распирает грудь. — Он предложил мне создать новый бренд. С нуля. За год. Коллекцию, команду, производство. Всё с нуля.