Книга Цена любви и мести 2, страница 156 – Анастасия Разумовская

— И были у йотпы острые зубы и острые когти. Однажды погнался за ней лис. Йотпа бежала-бежала и видит: впереди стоит дерево, а в его корнях темнеет нора. Йотпа остановилась и задумалась: что лучше — нырнуть в нору, забрать на дерево или, может быть, броситься на лиса и перегрызть ему горло? Если залезть на дерево, то лис сядет под ним и будет ждать, пока когти йотпы разожмутся, и та упадёт на землю…

— А разве йотпы лазят по деревьям?

— Неважно. Если забраться в нору, то лис может полезть за ней, схватить в тесном лазе за хвост и вытащить наружу. А если напасть, так ведь в драке неизвестно кто победит.

— Лучше на дерево, — заметила Ирис. — Если рядом ещё одно, можно перепрыгнуть с ветки на ветку и… или найти развилку и…

— И пока йотпа думала, взвешивая все за и против, лис догнал и сожрал её. Вот и сказочке конец.

— Я не про это, — хмуро возразила девушка. — Я про то, что ты чересчур жесток. Там, где можно было бы обойтись малой кровью, ты идёшь огненным смерчем.

Она сидела на нём и смотрела сверху. Его ладони лежали на её бёдрах, придерживая их. Сейчас жестокий герцог казался поразительно расслабленным.

— Наоборот, — скривил Ширан губы, — я слишком расслабился, Ирис. Если бы я убил Эйва тотчас, едва тот попал мне в руки, сейчас не гибли бы сотни людей. Если по телу пошла гангрена, беречь тело — значит его губить.

— Мы — гангрена? Ты считаешь Белокудов гангреной?

— Ты — не Белокурд, — хмыкнул Ширан, поднял руку и коснулся её груди, провёл снизу вверх, заключая в ладонь. — Ты моя жена. И если я стану мягким и слабым, найдётся тот, кто растопчет меня, а потом уничтожит тебя. Если бы я был твоим отцом, Ирис, и по какой-то причине решил бы разорвать помолвку с таким человеком, как я, то сначала бы нанёс удар. Отравил бы, убил, расстрелял бы у всех на глазах прямо там, в тронном зале, вместо награждения, а потом бы уже делал публичные заявления. Твой отец выбрал быть добрым с врагами, и это привело к тому, что его дочь раздавили у всех на глазах. Ирис, этот мир жесток. Мягких и нерешительных в нём всегда будут давить в кровь, и их, и их детей. И чем выше статус у человека, чем больше от него зависит других людей, тем мельче станет фарш. Доброта в этом мире — порок, а мягкость — приговор. И если йотпа не кинется на лиса и не располосует ему морду на лоскуты, то лис сожрёт и её, и весь её род.

Он невесомо касался пальцами её лба, её висков, её щеки, её губ.

— Ты делаешь меня мягким, Ирис, плавишь мой камень, — шепнул герцог. — Это опасно. Мне всё реже хочется наказывать и воспитывать тебя, и всё чаще — играть с тобой, ласкать и баловать. Перестань так делать, иначе это плохо закончится.

Ирис распахнула глаза:

— Перестать делать что?

— Не знаю. Но перестань это делать.

Она наклонилась и поцеловала его, жадно, страстно. Стиснула свои бёдра на его боках и задвигалась, жарко дыша и трясь лобком о его лобок. Его мнимая беззащитность сводила с ума. Ирис взяла поднимающийся пенис, провела по атласной коже и с удовольствием услышала резкий выдох сквозь зубы. Принялась двигать эту нежную кожу вверх-вниз, ощущая, как плоть в её руке набухает, становясь твёрдой, словно камень, как кожи касается иное — нежное, влажное, скользкое.

Ширан застонал.

— Давай, девочка, — прохрипел, стискивая зубы, — сейчас штурвал в твоих руках.