Книга За секунду до любви, страница 153 – Вирсавия Вайс

— Состояние удовлетворительное. Шестнадцать недель. Развитие плода соответствует сроку, — бубнила, глядя в монитор, Анна Сергеевна. — Угрозы прерывания нет. Я не вижу ничего, что могло бы вызвать ваше беспокойство, Альберт Францевич, или тревогу будущей мамочки.

Она отложила датчик и повернулась к моему отцу, сидевшему в кожаном кресле, как тень отца Гамлета.

— Аборт? — жёстко спросил он.

— На таком сроке? Простите меня, конечно, но об аборте не может быть и речи. Только по жизненным показаниям матери, коих, повторюсь, нет.

Я видела, как пальцы отца, лежавшие на подлокотнике, сжались. Во всём этом идеальном виде, на витрине полного спокойствия и контроля, выбивалась одна единственная деталь, говорившая о том, что он в бешенстве, — это побелевшие костяшки пальцев. Он ждал совершенно другого. Он хотел убедиться в моей лжи. Увы и ах! Жрите, не обляпайтесь. Вердикта, дающего ему право стереть эту «ошибку», он не услышит.

— Поставьте её на учёт, — его голос прозвучал как удар хлыста, отсекая пространство для манёвра. — Здесь. Полное наблюдение. Отчёты — мне.

Врач кивнул, щёлкая мышью.

— Конечно. Данные вашей дочери уже внесены, а вот что касается данных отца…

— Ставьте прочерк! — рявкнул отец, медленно поднимаясь с кресла.

Для него в последнем акте этой пьесы ничего интересного, судя по всему, уже не было.

Он нехотя повернул ко мне голову.

— Я буду ждать тебя в машине. — сухо процедил он, разворачиваясь к дверям.

Он ждал, что я согнусь, сломаюсь, пробормочу какую-нибудь ложь или расплывусь в унизительных оправданиях под давлением его молчания.

Но что-то перещелкнулось внутри. Какая-то пружина, сжатая до предела, вдруг распрямилась с такой силой, что выжгла весь страх дотла.

Я подняла голову. Прямо. Высоко.

— Ну почему же прочерк. — криво улыбнувшись потянула я, вставая, поправляя юбку. — У моего ребёнка есть отец.

Я видела, что он застыл, а потом резко обернулся, встречая его взгляд без тени сомнения. В горле пересохло, но голос прозвучал чётко, громко и неумолимо, как приговор:

— Соболев. Даниил Владимирович.

Имя повисло в мгновенно сжавшемся воздухе, словно грохот выстрела.

Врач, набирающий данные в компьютер, лишь равнодушно кивнул.

— Так, Соболев Даниил Владимирович… — пробормотал он, сосредоточенно печатая. Эта фамилия не сказала ему ровным счётом ничего.

Но для моего отца она прозвучала как разорвавшаяся бомба.

Это был не просто шок. Это было потрясение. Я видела, как под идеально выбритой кожей его скулы задвигались, как сузились зрачки и задрожали крылья носа от резкого вдоха. Его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели. Лёд в его глазах дрогнул, а потом полыхнул так, что мне стало страшно. Всего на долю секунды, но страшно. Я увидела его потрясение, но что самое главное, я увидела его страх. Он знал Дана. Знал слишком хорошо, чтобы это было похоже на случайность.

Он не произнёс ни звука. Он не двинулся с места. Но от него, всегда такого холодного, невозмутимого, контролирующего всё и вся, шарахала такая неприкрытая мощная волна чистой, немой ярости, что воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, словно перед грозой.

Врач, закончив вводить все данные, подняла на него вопросительный взгляд, но, встретившись с этим ледяным адом, поспешно опустила глаза. Не желая быть втянутой в надвигающийся со скоростью астероида звездец.