Книга Хрупкое счастье понедельника, страница 139 – Дэни Аткинс

Он изобразил меня такой красавицей, какой, судя по отражению в зеркале, мне никогда не быть. В отличие от остальных, меня Мак рисовал в разных стилях. Меланхоличнее всего я выглядела на рисунках, сделанных углем. Карандашные наброски были точнее и настолько подробны, что на одном из них, где мои глаза были прищурены от солнца, можно было разглядеть каждую ресничку. Я выглядела поистине умиротворенной.

Рисунков со мной было раз в пять больше, чем с остальными, и все же до меня ужасно долго доходило, насколько это странно.

— А почему меня так много? – наивно спросила я, и только увидев, как он стиснул зубы, поняла, что не стоило задавать этот вопрос.

— Ваше лицо очень хорошо подходит для портретов. Углы, линии, черты лица… – Казалось, Маку в этот момент очень хотелось оказаться где-нибудь подальше от этого места. – Вас очень легко рисовать, – заключил он.

Что-то в его взгляде подсказало мне, что не стоит продолжать расспросы, и я не стала.

Я неуклюже попыталась убрать альбом в тумбочку, но он выскользнул из неловких пальцев и упал, открывшись на последней странице. Мак издал странный звук – не совсем смешок, но в нем определенно прозвучала нотка ироничного веселья. На этом рисунке людей не было, но от этого он не казался менее драматичным. Рисунок изображал причал в окружении штормовых волн.

— Где это? – спросила я.

— Как это ни странно, я не знаю, как называется это место, хотя много раз там бывал, – криво усмехнулся Мак.

Я наклонилась, чтобы получше рассмотреть набросок. С одной стороны от причала я различила небольшой парк аттракционов. Мак даже изобразил шпалы миниатюрной железной дороги с одиноким вагоном. Но в центре рисунка был длинный причал, который захлестывали волны, сметавшие все на своем пути.

— Ну и бурю вы нарисовали, – заметила я, перелистнув несколько страниц назад и увидев, что одна и та же сцена изображена несколько раз.

В каждой версии темно-серое небо было расколото иззубренными росчерками молний.

— Самое странное, что всякий раз, когда я там бывал, погода была теплая и спокойная. Сюда я и приезжал во время ночных поездок, когда прошлым летом страдал от бессонницы, – он протянул руку за альбомом, и в этот раз я не стала сопротивляться. – Но в реальности я никогда не видел этот причал таким. Сам не знаю, почему постоянно рисовал шторм.

Я никогда не была из тех девочек, что в школе ходят на свидания с гитаристами. В подростковом возрасте мои парни скорее бы оказались членами математического клуба, чем рок-группы. Даже Том, обожавший петь в ду́ше, никогда не попадал в нужную ноту. Прежде никогда не случалось, чтобы кто-то играл для меня одной. Я понятия не имела, что это может быть так душевно и пронзительно.

Слово «серенада» никогда прежде не появлялось в моем лексиконе, но я не могла придумать другого определения, чтобы описать свои ощущения, когда Мак играл для меня, пока стрелки часов приближались к полуночи. Когда он сел за рояль, я удобно устроилась на диванчике и сбросила туфли. Диван был мягким, как замша, и я свернулась на нем, подогнув под себя ноги, словно довольная кошка.

Лучшее в живой музыке – то, что она волей-неволей прекращает все разговоры, а это было как раз то, что нужно, после неловких моментов, связанных с альбомом, чтобы вечер вернулся в свою колею. И все равно, пока комнату наполняли ритмичные джазовые мелодии, мои мысли все время возвращались к моим портретам. От этих мыслей было трудно избавиться. Неужели я вижу в этом больше, чем есть на самом деле? Может быть, меня и в самом деле проще рисовать, чем остальных?