Книга Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 1, страница 8 – Валентина Зайцева

Элара вдруг странно выгнулась в моих руках. Из её рта хлынула чёрная, густая кровь — она казалась чернилами на фоне её мертвенно-бледной кожи. Горячие капли запятнали мой безупречный белоснежный воротник. Её глаза медленно закатились, обнажая белки, и она обмякла в моих руках, как тряпичная кукла, у которой перерезали все нити разом.

* * *

Она умерла. Сбежала от меня самым подлым, самым трусливым способом — в небытие, куда я не мог последовать за ней немедленно. Она украла у меня свою смерть, сделав её своим последним актом неповиновения.

Три дня я держал её тело на ледяном ложе в потайной комнате, окруженной свечами, которые таяли, как мои надежды на её подчинение. Я не собирался её хоронить. Зачем? Она была моей собственностью, а я не привык выбрасывать вещи, которые мне ещё не надоели. Я часами смотрел на её неподвижное лицо и ждал, когда она очнётся, когда этот кошмар закончится, и она снова посмотрит на меня с тем великолепным, жгучим презрением.

Но она молчала. Её тишина была громче любого крика.

На третий день мне стало скучно — или, скорее, я больше не мог выносить тишины её покоев. Я поехал к её дяде, Варкасу Торну. Этот жирный, потный негодяй посмел думать, что может откупиться от меня кучей драгоценных камней за то, что толкнул её, свою единственную племянницу, в мои кровавые объятия ради жалкой выгоды.

— Камень хорош. Чистая вода, — сказал я, глядя на его массивный фамильный белый жадеит, лежащий на столе. — Но ему не хватает жизни. Ему не хватает цвета.

Я заставил его захлебнуться собственной кровью прямо на этом камне, наблюдая, как жадеит окрашивается в багровый. Я вырезал его семью, как сорную траву, не чувствуя ни удовлетворения, ни жалости. Когда я дошёл до его дочери, Лианы, я замер. Её испуганное лицо в полумраке… оно было почти таким же, как у моей Элары. Те же скулы, тот же разрез глаз. Но только почти.

В этом «почти» крылось самое страшное оскорбление моей памяти о ней. Как эта девка смеет напоминать мне о той, кого больше нет?

Я достал тонкое лезвие из своей трости и медленно, с садистским наслаждением, перечеркнул это сходство. Глубокий, рваный шрам разделил её лицо надвое, навсегда уничтожая проклятую схожесть.

— В рабство её. Пусть солдаты на границе научат её, что такое настоящая боль и чем она отличается от капризов судьбы.

На пятый день я навестил Адриана в подземельях Алой Канцелярии. Он выглядел жалко: избитый, грязный, потерявший весь свой лоск. Я лично сломал ему ещё пару пальцев, надеясь почувствовать хоть что-то — искру триумфа или каплю гнева. Но я чувствовал лишь удушающую, серую пустоту в груди. Даже его истошные крики не приносили облегчения. Он был жив, а она — нет. И это было величайшей несправедливостью этого мира.

На шестой день я вернулся к ней. В комнате пахло весной — от тысяч цветов, которые я приказал приносить ежедневно, — и едва уловимым тленом, несмотря на горы льда. Я был пьян — настолько, что мир вокруг казался нарисованным дешевой тушью на мокрой бумаге.

Я взял её коробочки с белилами и румяна. Мои руки, привыкшие убивать и ломать, теперь с пугающей осторожностью наносили грим на её холодную, как мрамор, кожу. Я рисовал ей лицо, как художник рисует маску для театра теней, пытаясь вернуть ей тот вид, который она имела при жизни. Она выглядела изысканно. Совершенно. Мёртво.