Книга Единственная смертная для вампира, страница 55 – Айрин Валери

Его ладонь легла на мое бедро, скользнула под край ночной рубашки, касаясь обнажённой кожи, и я вздрогнула, выгнулась ему навстречу. Он тихо зарычал — не то от удовольствия, не то от того, что терял контроль, — и его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы.

— Если ты сейчас не скажешь "нет", — его голос превратился в низкий, хриплый шёпот прямо у моего уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, — я не смогу остановиться.

Я открыла глаза, с трудом фокусируя взгляд на его лице, и увидела, что его зрачки расширены, дыхание сбито, а на скулах — лихорадочный румянец.

Я облизнула пересохшие губы, чувствуя их припухлость, и, глядя ему прямо в глаза, выдохнула:

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался?

Он замер на долю секунды, будто проверяя, не ослышался ли. А затем его улыбка стала тёмной, почти хищной.

— Безрассудная, — прошептал он, но в этом слове не было осуждения — только обжигающее, всепоглощающее желание.

Схватив меня за бёдра, с грубой силой, он оттолкнулся от стены и понёс меня — я даже не заметила, когда мы пересекли комнату, — и вдруг я почувствовала под спиной прохладный шёлк постели, сбитой с рваной. Он опустил меня на неё медленно, но в его движениях чувствовалась пульсирующая энергия, едва сдерживаемая. Его руки скользнули вверх, чуть приподнимая мою рубашку, и он замер, глядя сверху вниз, разглядывая меня так, будто я была чем-то драгоценным и запретным одновременно.

Его пальцы осторожно коснулись моего лица, провели по линии скулы, по шее, спустились к ключице. Я чувствовала каждое его прикосновение как электрический разряд. Он наклонился, и его губы задели мою шею, спускаясь ниже, туда, где бился мой пульс.

— Я хочу запомнить каждую секунду этой ночи, — выдохнул он.

И его голос — низкий, срывающийся — был единственным, что я слышала, кроме собственного бешеного сердца.

Наши губы всё ещё горели друг от друга, дыхание смешалось в один прерывистый ритм, а пальцы Себастьяна уже начинали расстёгивать пуговицы на моей рубашке — медленно, мучительно, будто смакуя каждое мгновение, — когда тишину комнаты разорвал дикий, пронзительный крик.

Он врезался в воздух, как битое стекло, и в одно мгновение разбил ту хрупкую, пьянящую иллюзию, в которой мы только что утонули.

Мы замерли одновременно. Я видела, как расширились его зрачки, как напряжение мгновенно сменило желание, как мышцы под моими пальцами закаменели. Себастьян замер надо мной, всё ещё тяжело дыша, но в его глазах уже полыхала тревога. Я приподнялась на локтях, прислушиваясь — и где-то в глубине дома, в коридоре, крик повторился: тоньше, истеричнее, срываясь на вой.

Мы встретились взглядами. Одно мгновение — и всё между нами, весь этот жар, вся эта почти случившаяся близость, — отступило на второй план, вытесненное холодным осознанием.

И, не сговариваясь, в один голос выдохнули:

— Серафима!

Себастьян уже был на ногах. Он рывком натянул сбившуюся рубашку, но даже не взглянул на пуговицы — они остались расстёгнутыми, открывая его грудь, вздымающуюся от резкого перехода между возбуждением и тревогой. Он протянул мне руку, и я схватила её, вскакивая с постели, чувствуя, как уходит в прошлое тот обжигающий миг, оставляя только липкое послевкусие незавершённости.

— Быстро, — бросил он, хватая с тумбочки очки, но даже не надевая их, просто сжимая в кулаке. — Её нашли!