Книга Княгиня-служанка. Берегиня рода, страница 27 – Дия Семина

— К чему ты клонишь? Он назвал имя?

Воевода опустил голову, словно сам повинен в том, что сейчас собирается сказать, испытал терпение князя и решился:

— Не просто так я прошу тебя, князь, отступиться от Софьи и забыть её. Сегодня утром этот человек признался, что зелье принести во дворец ему наказала сама княгиня. Я не хотел говорить, ведь она уже на том свете и имя её порочить грешно. Но не просто так та юродивая на улице крикнула: «Прости меня!». На ней был какой-то грех, и она готовила покушение, иначе зачем ей это зелье, ради забавы такие яды не покупают. Не узнаем теперь против кого она ополчилась, но…

Князь вскипел от ярости, но от кулачной расправы сдержался, будь он простым мужиком, то сейчас ты за длинный язык воеводу проучил бы.

Но он князь:

— Ты, часом, не белены объелся, Платон Авдеевич! Как у тебя вообще язык повернулся такую мерзость сказать на Софью? Я тебе доверял, ты был моей правой рукой, а теперь оговариваешь мою покойную жену и не исполняешь приказы так, как должно? Я не провидец, но обман чую за версту. Стража, возьмите нашего воеводу и посадите в его покоях до моего распоряжения…

— Воля твоя, я делал всё как лучше, этот человек помер, допросить его не сможешь, мне не доверяешь. У тебя есть один выбор, оставить всё как есть, просто забыть Софью и не ворошить сие тёмное дело. Даже про юродивую забыть, что ушло, того не вернуть…

— Уйди с глаз, тоже мне умник, всё у него из уст мудрость сыплется, когда надо и когда не надо, а теперь мою мудрость послушай: жди в своих покоях, решение по тебе я скоро приму, не думал, что так дело обернётся, и жену потеряю, и друга верного…

Воевода поклонился и вышел, быстрее чем стража решилась обступить бывшего верного соратника князя и сопроводить в покои под арест.

Не такой и верный оказался.

Арест воеводы — плохой знак. Боялись люди, что охватит князя чёрная тьма, и начнёт он во всех видеть врагов и виновников гибели молодой княгини. Двери только закрылись, а по дворцу уже полетел слух о жестокости князя, а ведь никакой жестокости ещё и не случилось, все зубы да рёбра у Платона целы.

— Как у него язык повернулся, ведь ясно как божий день, что кто-то решил Софью опорочить, подлецы, не просто убили, но и грязь начали лить на её могилу. Не боятся ничего, ничего святого у людей.

Проворчал, а про себя подумал, что до этого момента дело было слишком загадочное, а теперь прояснилось, и зацепки появились, надо бы ещё раз допросить личную служанку Софьи, пока до неё не добрались недруги. Но скорее всего, она уже всё сказала, что ничего дурного не видела и не слышала, сидит теперь как в воду опущенная, слёзы льёт беспрестанно, что не заметила, как госпожу погубили.

— Ох, душа моя, где же ты, подсказала бы, что за напасть тебя сгубила…

Михаил Васильевич поднялся с кресла с высокой спинкой, с резьбой причудливой, да подушками мягкими, вспомнилось, как всего-то на прошлой неделе жена вошла в кабинет и со смехом, со словами ласковыми села на его колени, дразня устами сахарными, пальчиками нежными перебирая его кудри, возбуждая ретивое, попросила о какой-то мелочи.

— О чём она меня просила? Ведь мелочь какая-то, совершенный пустяк, сердцу приятный. То ли цветок заморский или украшение, а может быть наряд или кокошник с самоцветами?