Книга Там, за Вороножскими лесами, страница 19 – Татьяна Луковская

Афанасий утвердительно кивнул.

— И много вас там?

— Пять старцев и я, и еще один в затвор ушел смирения ради, по весне к нам вернется.

— А обидчики ваши кто?

— Бродники^[26].

— А веры какой? Поганые^[27]? – влез в разговор Первуша.

— По-нашему говорили, и кресты у всех на шее висели, – Афанасий шмыгнул носом.

— И что же они Божий монастырь разграбили?

— Все вынесли, что только можно: образа, книги, кадила медные прихватили, даже лжицы для причастия. Курочек наших порубили, коз забрали, здесь в лесу закололи, ироды. Хорошие козочки были, молока много давали. И муку, и жито^[28], все выгребли, старцам ничего не оставили. А на верху клети деревянные у нас стояли, так подожгли из озорства одного. Меня забрали, чтобы в Орде на рынке продать, а старцев трогать не стали, за них никто цену не даст, – как недавно отрок упорно молчал, теперь он говорил, обрушивая на слушателей словесный поток. – А могли бы и еды игумену Стефану оставить, для своих же, для раненых. Они у нас своих раненых кинули, мол, не жильцы, помрут скоро, так вы их погребите по православному.

— Раненых? – сумел вклиниться Горшеня. – А откуда они в монастырь ваш заявились?

— Из-под Вороножа, оголодали они и заставу разграбить хотели. Да воевода там толковый, осаду крепко держал, а потом ему неведомо откуда помощь пришла. Разбили нечестивцев, по разговору много их там полегло.

— Так это ж наши подошли! – радостно вскрикнул Пронька, и тут же осекся под суровыми взглядами обоих десятников.

— Про то я не знаю, а раненых четверо, все тяжелые, – продолжил Афанасий, – а отец Стефан увозить меня не давал, так они его плетью стегнули, а он упал…

Парень отер слезы.

— А на яблоне ты как раздетым оказался? – поинтересовался Демьян.

— На ночлег стали, так они меня связать хотели, чтобы не убежал, а старший их и говорит: «Нечего с веревками возиться, разденьте, да пусть у костра сидит. Куда он денется». А я под утро взял и побежал, уж и не знаю зачем. Будто мне шепнул кто-то: «Беги». В сумерках о корягу вот ногу распорол, а как совсем рассвело на старую тропу вышел, а тут волки, я от них, да на дерево, а они караулить… засыпать начал, вцепился покрепче, чтобы не сорваться, а тут вы… Вот и все…

— Пальцами пошевели, чуешь? – спросил Горшеня.

— Чую.

— Как же ты, Афонюшка, ноги-то не отморозил?

— Не знаю, – пожал плечами послушник.

Вот и дивы! Коренастые меловые столбы нависли над закованной льдом Тихой Сосной – великаны, тянущие седые головы к небу, но вросшие ногами в округлую гору. Чудо, созданное ветрами там, где лес и степь кланяются друг другу.

— И впрямь, диво! – восхитился Вьюн, запрокидывая голову.

— Да, у нас красиво, – с гордостью, расправляя плечи, подтвердил Афанасий.

— А где ж монастырь? – Демьян, как ни старался, не мог разглядеть следов пребывания здесь человека, кругом был только снег, да серый мел.

— Так это карабкаться надо, – Афоня показал куда-то вверх за дивы.

— Как же вас бродники углядели? – удивился Олексич, – Отсюда ж невидно.

— По следам, – вздохнул послушник, – к реке за водой спускались. Это сейчас после метели все запорошило.

Оставив внизу лошадей на дозорных, ольговцы следом за Афанасием начали подниматься в гору. Склон на вид пологий на деле оказался довольно крутым, но привычный к подъемам и подгоняемый радостью смешанной с тревогой, послушник летел наверх, заставляя спутников тоже задыхаясь ускорять шаг. Обогнув чреду див, они увидели черную дыру пещеры. Вход был невелик, и чтобы войти, следовало низко наклониться выбитой прямо в стене меловой иконе Успения Пресвятой Богородицы.