Книга Зима, страница 23 – Татьяна Луковская

— Отец тебе что сказал? - устало прикрыв глаза, спросил старец.

— Поезжай с князем, но...

— Вот и весь сказ, - перебил его старец, - отец у тебя мудр, знает, что говорит.

— И Горшеня, десятник мой, так же мне твердит.

— Так отчего ж старших не слушаешь, себя изводишь?

— Боюсь я за них, мочи нет, как боюсь.

— На все воля Божья, нам ничего изменить нельзя. Смиряйся.

Демьян опять сел, тяжело дыша.

— А вот Святослав Липовецкий смиряться не хочет, он в смирении правды не ищет, биться князь наш с погаными желает. Говорит, что князья русские - зайцы трусливые, сидят по кустам да от страха дрожат. А он с ними дрожать не станет, он с погаными биться будет. В открытом бою не совладает, так из лесов находом выскакивать станет, вред чинить. Да говорит, что если бы все князья, как он были бы, так Русь свободной от язычников была бы. И на поклон он больше к царям ездить не станет, и овдовев жениться снова не хочет, чтобы жена да дети камнем на ногах не висели. Да может он и прав, - Демьян опять встал, - но только разве может быть один в поле воином? Разве можно людей в жертву приносить? Ведь он в Вороножских лесах выжидает, силы копит, а земля его в крови. Нет у нас сейчас сил, со степью биться, так отец говорил, и я так думаю. Святослав кричит: «Я за веру голову готов положить». А людей православных в слободе жгли, а он говорит, то отступники, продались магометанам. Запутался я, как надо, где правда... Ему семьи не надобно, а я семью хочу, мне жена нужна, и детки, умру, так, что после меня останется? И с князем по чести надо быть, и что творит он - не по совести, беду на нас накликает. Что скажешь, отче?

— Вопросы задаешь, на которые сам ответы знаешь. Зло не твори ни ради князя, ни для семьи, ни для кого, тогда покой обретешь. От зла воротись. А князь ваш гордыню верой прикрывает, за то с него спросится.

Тут раненый застонал и слабым голосом попросил пить. Стефан с Демьяном с трудом приподняли тяжелое тело, и струйкой залили ему в рот похлебку. Бродник глубокими глотками  втянул в себя варево, морщась от боли, и вдруг закричал:

— Зарыл я, зарыл!

— Тише, тише, - стал успокаивать его старец.

— Зарыл я... там в овраге, в лесу под Вороножем... там...

Закрыв глаза, раненый снова впал в беспамятство.

— А что он зарыл? - спросил Демьян, косясь на татя.

— А кто ж его знает, - пожал плечами игумен, - добро какое награбленное, а может кого живьем в землю велел закопать, душегубы известные.

Холодок пробежал у Олексича по спине.

— Зачем вы его выхаживаете, они ведь ироды, святую обитель разграбили, бедой чужой живут?

— Опять задаешь вопрос, на который сам ответ знаешь, - пожурил его старец.

— Уходить отсюда надо, не оставят вас здесь в покое. На полуночи спокойней. И там Богу можно служить.

— Тебе побратим твой предлагал к нему на службу перейти? - Демьян вздрогнул от прозорливости старца.

— Предлагал.

— А ты, что ж? Князей бранишь, а не бросаешь. Вот и мы уйти не можем, здесь наше служение, здесь и смерть примем.

— Так хоть место смените, у див уж больно приметно.

— По осени наверно переберемся к Антонию в пещерку над Доном, чуть ниже по течению доброе место есть. С реки не видать, а до воды рукой подать. Мы бы и здесь все стерпели, да Афонюшку нашего жалко. Прибился к нам мальцом, отец с матерью померли, сирота. Так с нами со стариками и живет, уходить в мир не хочет, требует, чтоб постригли. Да еще подождем, в лета войдет, может, передумает.