Книга Чудно узорочье твое, страница 94 – Татьяна Луковская

— Не справилась я! — выкрикнула Зорька и побежала вниз.

«Не справилась!» Она бежала, не останавливаясь, и не разбирая дороги, пока не оказалась у торга, пред землянкой Мефодия.

Старец топил худую печь, кашляя от едкого дыма.

— Ступай ко мне жить. Осьма не выгонит, — выпалила Зорька.

— Не об том сейчас сказать хочешь, — прищурил тусклые очи старец.

— Что мне делать теперь? — с упреком, словно это Мефодий был виноват в ее бедах, выговорила Зорька.

— Козу заведи… а лучше корову.

В эту ночь Зорька легла на ложе к мужу. Превозмогая боль, Кирша смог заявить свои права. Ему действительно становилось лучше, и он уже приподнимался на локтях, прикусывая от боли губы.

— Вот увидишь, я еще на службу к князю вернусь, — обещался он, уложив голову на плечо Зорьке. — А подарок хочешь? Чем тебя одарить?

— Корову хочу.

Кирша хохотнул.

— Зачем, из вервей исправно молоко носят?

— Хозяйство хочу, большое, — посмотрела в темноту угла Зорька.

— Все будет, — пообещал муж.

[1] Детский — здесь дружинник.

[2] Заразить себя — покончить с собой.

[3] Ширинка — небольшой платок.

— Эй, мил человек, тебя подвезти? Чего молчишь? А-а, немой, — с Данилой поравнялся санный обоз, неспешно двигавшийся по белой степи. — Эй, залезай, прыгай — говорю, подвезу, — замахал рукавицей мужичок с добродушным крупным лицом. — Даром подвезу, понял ли?

Данила, скорее чтобы не обижать сердобольного возницу, подсел на край.

— Замерз, шубейкой прикройся. Шубейкой, — дядька тряхнул краем большого кожуха.

Данила благодарственно кивнул. Лошадки продолжили мерный путь. Поле перемежалось перелесками и неглубокими оврагами. Возница что-то говорил и говорил, забыв очевидно, что попутчик его не слышит. Данила прикрыл глаза, убаюканный легкой тряской. Сразу появилась родная изба, теплая печь, суетящаяся у бабьего кута Осьма и… она, его Зорька. Она сидела за пряжей, едва заметно двигала губами, наверное, что-то пела и улыбалась своим мыслям. Вот так бы смотреть и смотреть.

Сани резко дернулись. Данила очнулся, озираясь. Возница, хохоча, указал на удаляющегося через заснеженное поле зайца. Да, нечего о прошлом вспоминать. Дверь туда закрыта.

«Снимаю я с тебя обет, ступай», — сказал Патрикей, а, может, и не то вовсе, а Даниле именно так захотелось его понять, о том его просило растревоженное сердце.

Обратно домой от старца он то бежал, то останавливался, восстанавливая сбившееся дыхание. Остановился у калитки, робея, отворил… и по лицу Осьмы все понял. Вот иной раз до едкой злости он не мог понять, что ему хотят донести, а иногда и без слов все было уже понятно. Она ушла, не дождалась. С кем ушла? Осьма взлохматила над головой воздух и довольно точно изобразила младшего дружинника, как его там, Ирша — Мирша. Он давно крутился вокруг Зорьки, не заметить того было сложно. Данила не ревновал, ему наивно казалось, что ей до молодого задиры и дела нет, а вот взяла так просто и ушла. Осьма тянула за руку на улицу, просила: «Забери ее, забери!», что-то пыталась объяснить о болезни. «Зорька больна. Она?» Нет, жених болен, пошла из жалости. «Забери ее!» Но Данила не пошел. Увидел зажатую у Осьмы в кулаке бересту. «Отпускаю тебя», — было выведено чьей-то рукой по заказу Зорьки. Она его отпустила. А с чего он взял, что Зорька готова быть с калекой, она просто добрая, жалела его, а теперь был тот, кто в ее жалости нуждался больше.