Книга Чудно узорочье твое, страница 65 – Татьяна Луковская

Думал ли сейчас дядька Крыж, что вскользь оброненными словами добивал сейчас племянницу. «Не позволю тебя увезти, и против отца пойду, не побоюсь, — клялся Дедила, обдавая ухо горячим дыханием. — Я тебя умыкну». «Да как же это? — с замиранием сердца восклицала Зорька. — А побьют? У отца твоего кулак-то тяжелый». «Подумаешь, до смерти ж не убьет», — отмахивался парень. «Так, ежели ты умыкнешь, дядька приданого за меня не даст». «Больно надобно, такую красу и без приданого не жаль взять». Ах, слушать да не переслушать сладкий мед его речей.

Нравился ли Дедила Зорьке? Да что ж таиться, очень. Сам статный, косая сажень в плечах, волос шелковистый, кудрявый, а вместо бороды пока легкий пушок, такой мягкий наощупь, что шерстка у теленка. А как глянет, сердце так и забьется, так и рванет из груди, да все к нему, лю́бому.

И Зорька ждала, двери на ночь не затворяла, даже пожитки кое-какие собрала. Явится Дедила, а она уж готова бежать с ним хоть до избушки лесной, хоть на край света. Но не пришел, не умыкнул. Стоял со всеми на проводах, за широкой спиной отца, и взгляд отводил. Струсил, не решился. Все ее предали, родная вервь руку помощи не протянула. И любимый предал, да и любовь пожелтела, выцвела, умерла. Можно ли такого-то пустого любить? Пустоцветом отлетело.

— Кто подтвердить может, что Векша брату жены покойной дочь на попечение передать велел? — для порядка спросил старейшина.

— Божен да Волица, они и подтвердят.

— Так ли?

— Так — так, — согласно закивали видаки.

И ведь ясно, ничего такого дядьке Крыжу отец перед смертью не говорил, злой сговор за посулы. Он-то и сказать уж ничего не мог, только стонал да шептал невнятно, так худо ему было. Зорька при воспоминаниях об отце снова зашлась слезами.

И изба крепкая, и коровка, что вот-вот должна разродиться теленочком, и лошадка эта, везущая хозяйку прочь из родного дома — все дядьке Крыжу досталось, таков закон. А племянницу, коли у себя оставить, так приданое ей выдай, замуж отдай, свадьбу справь честь по чести — одни расходы. А так отвез к родне покойной матери, и пусть у них голова болит, куда сироту пристраивать.

— И опять же, не с пустыми руками заявимся, — продолжал рассуждать Крыж, скорее для успокоения своей совести, чем для Зорьки, — короба с рухлядью[3] да холстами, все, что мать тебе оставляла, все взяли. А больше и не надобно. Вольга первый каменотес, при князе не последний человек. Оно б конечно в дружине лучше было бы, жаль, что ушел из ратных, да камнетесом не так уж и худо. Сам князь у них камнерезному искусству обучен, искусен зело, стало быть, работников ценит. В чистоте да сытости жить будешь, в поле спину гнуть не придется. Мужа какого побогаче тебе найдет, ты у нас девка видная. А у Миляты бы тебя заездили, как есть заездили, а этот малахольный Дедилко и защитить тебя не смог бы. Так что, все к лучшему, нешто отец дочери чего плохого пожелает?

— Я этого Вольгу и не помню, он как матушка померла, к нам и дорогу позабыл. Нужна я ему больно, — Зорька перестала плакать, а лишь с тоской обреченной смотрела на простор зеленого луга, — может, у него самого семеро по лавкам, а тут еще я.

— Подарки передавал? Передавал, стало быть, помнит. А что не приезжал, так княжий работник, занятой человек. Примет, и не сомневайся, где семеро, там и восьмая пристроится. Я его мальчонкой белобрысым помню, жалостливый был, добрый.