Книга Вдыхая тень зверя, страница 47 – Евгения Якушина

Ярость в Дмитрии Николаевиче начала угасать, и теперь он уже не имел потребности упрекать Никитина, но отчего-то желал спорить с ним. Впервые для себя спорить о непонятной и неприемлемой для него, Руднева, идеологии, внезапно перевернувшей, перекроившей и подчинившей себе мир. Арсений Акимович чутко уловил эту перемену настроения своего друга и подхватил дискуссию, но не столько из-за того, что и сам хотел ее, сколько из желания дать Рудневу возможность выговориться до конца и тем облегчить душевную боль.

— То, о чем ты сказал, Дмитрий, болезни переходного периода, — произнес он спокойно и уверенно. — Сейчас много трудностей и перегибов много, но пройдет время, и все наладится. Восстановится порядок, поднимутся экономика и сельское хозяйство, наука и техника выйдут на новую высоту, люди, все до единого, станут образованными и высокоморальными. Это не сразу, конечно, случится. Мы-то с тобой, может, и не доживем, но наши дети и внуки будут жить в другом мире. В мире справедливости, социальных свобод и равенства. В мире, где нет угнетателей и угнетенных, где учитывается интерес каждого индивидуума, потому что у всякого человека окажется возможность влиять на правила и законы этого мира.

— Арсений, это утопия! Нельзя учесть интересы каждого!

— Ты не веришь в демократию!

— Не верю! Да что там «не верю»! Я наверняка знаю, что на сто человек лишь трое или, дай бог, пятеро имеют тот уровень интеллекта, нравственности и воли, который необходим для управления не то что государством, но хотя бы горсткой людей. А демократия твоя — это когда оставшиеся девяносто пять или девяносто семь балбесов станут им диктовать свои представления.

— Но согласись все же, Дмитрий, что всякий человек лучше знает, что ему для счастья нужно!

Руднев язвительно рассмеялся.

— Еще бы! В плане счастья-то, конечно, всякий за себя решить может! Только всегда ли во благо его счастье сложится? Я вот, когда мальчонкой был, очень яблоки незрелые любил, а Белецкий — тиран и деспот — есть их мне, понятное дело, запрещал. Один раз я его наставлений слушать не стал и, реализуя свое законное право на счастье, наелся зеленух так, что потом три дня животом маялся, а угнетатель мой меня черничным киселем да желудочной микстурой отпаивал.

— Революция — не яблоки, а большевики — не дети малые! — упрямо возразил Никитин, воинственно сверкнув очками.

— То-то и оно, что не яблоки и не дети! И потому от деяний ваших Россию еще не одно десятилетие корежить будет! Вы, Арсений, открыли ящик Пандоры, дозволив «униженным и оскорбленным» свой порядок диктовать.

— А по-твоему, Дмитрий, диктовать должны вы — аристократы и капиталисты? Ты правда считаешь, что запись в Бархатной книге или миллионный счет в банке делает человека выше остальных?

— Я так не считаю! Равно как не считаю, что пролетариат имеет право на диктатуру! В чем, скажи мне, Арсений, разница между тем строем, что был, и тем, что вы устроили? И тогда, и сейчас одних людей признают в большем праве, чем других. Только тогда имел место примат родового дворянства, а вы провозгласили главенство рабочего класса!

— Мы провозгласили главенство труда, равных возможностей и справедливого распределения материальных благ!

— Справедливого?! — взвился Руднев. — В тюрьме уголовникам, которых по какой-то неведомой мне причине приравнивают к трудовому народу, полагалось полфунта хлеба в день, а мне — четверть, хотя я честно несу трудовую повинность и являюсь служащим советского культпросвета! Это ты называешь справедливостью?