Книга Тигровый, черный, золотой, страница 115 – Елена Михалкова

— Да, мне тоже, – машинально сказала Анаит.

Однако разговор успокоил ее. Теперь сыщикам известно то же, что и ей. Хотя вряд ли от этого будет прок: какое отношение имеют к похищению картин происки Юханцевой? Никакого!

Она поднялась, собираясь прощаться. Илюшин неожиданно спросил:

— Анаит, а как зовут котов Бурмистрова?

— Тиран и Мучитель, – не задумываясь ответила Анаит.

— Как?! – с веселым изумлением переспросил Макар.

Она ойкнула:

— Простите! Тигран и Мачете! А что, они вас оцарапали? Это редкие породистые животные, Игорь Матвеевич ими очень гордится.

— Какое там оцарапали! – подал голос Сергей. – Чуть было шкуры с себя не сняли и не отдали последнее.

Надо было бы выпроводить Машеньку перед приходом этих детективных крыс. Но Ульяшину не хватило духу. Когда увидел ее, спящую, нежно-розовую на синих простынях, словно чудесная раковина на дне морском… Не смог. Поцеловал над ушком, накрыл одеялом: спи, моя радость.

Жена отдыхала в санатории. Он всерьез обдумывал развод. Конечно, разница в тридцать с лишним лет… Однако он еще свеж! В конце концов, у него есть статус, влияние, он мог бы помочь красивой молодой женщине…

Опять же, Машенька рисует! При мысли об увлечении своей возлюбленной Ульяшин непроизвольно поморщился. Детский лепет, а не рисунки. Линии как курица хвостом метет. Но до чего она мила, когда стоит перед холстом, нахмурив бровки, и делает вид, будто что-то понимает, смешивая краски на палитре! Ах, дитя, дитя! Рисуй, пой, делай что хочешь – только будь!

Счастье на склоне лет снизошло на Ульяшина. Машенька работала натурщицей, но с того времени, как проснулась их любовь, поклялась, что больше ни перед кем не станет раздеваться. Лишь перед ним… Ее целомудренность заставляла его трепетать.

Само собой, она позировала только ради денег. Ульяшин решил эту проблему – и в многочасовом утомительном труде отпала нужда. Теперь Машенька вместо работы посещала уроки живописи. И хотя толку они, по правде сказать, не приносили, он умилялся ее сосредоточенности на учебе. Собственно, его все в ней умиляло. Посмотрела фильм «Гардемарины, вперед» – впервые в жизни! – и подхватила словечко «шевалье». Теперь при любом удобном случае зовет возлюбленного: «Шевалье!» Такой пустяк, а приятно.

Он скрывал ее от всех. От жены – ну, это самое несложное. Любовь Петровна за столько лет ко всему привыкла. Верный боевой товарищ! Для творческого человека моногамия противоестественна, как говаривает Алистратов… Дурак, но в этом прав.

Чутье подсказывало Ульяшину, что Машеньку нужно беречь от чужих глаз. Сглазят. Унесут. Отберут. Никто не должен видеть, знать… После, когда будет заключен официальный брак… вот тогда можно! Пусть злобствуют. Там уже никто не посмеет распускать языки.

Его девочка приехала в Москву из маленького городка на Оке. Рассказывала о своей прежней жизни со старенькой тетей, которая отправила племянницу в столицу… Такая бедность, что у Павла Андреевича слезы на глаза наворачивались. До знакомства с ним лобстеров видела только на картинках. Он полюбил ее баловать. Машенька отказывалась от его подарков, твердила, что он и без них прекраснее всех на свете. Никто, говорила, никогда не относился ко мне с такой добротой, как ты!

Цепких, жадных, хитрых баб, и молодых, и старых, Ульяшин повидал за долгую жизнь великое множество. Тем поразительнее было встретить бриллиант. И когда! Тогда, когда он совсем разуверился, что бывает в жизни настоящая любовь.