Книга Посмотри, отвернись, посмотри, страница 132 – Елена Михалкова

— Юра, ты с кем там…

Дверь распахнулась, наружу высунулась женщина.

В первый миг Илюшин подумал, что это мать Нечаева, но вспомнил досье Бабкина и сообразил, что перед ним его жена.

Ей можно было дать лет шестьдесят. Изможденная, с серой, как у мертвеца, кожей. В запавшем рту не хватает зубов.

— Ступай, Юль, ступай, – отмахнулся Нечаев. – Мы пока тут с товарищем потолкуем.

— О чем?

— О дочке твоей! – Казалось, Юрий развеселился от этого вопроса. – О Шурке. Помнишь такую? Ну? Родила – и не помнишь?

— Помню… – Юлия обиженно скривила губы. – Она вроде замуж вышла?

— Иди домой, я сказал! – Нечаев перестал улыбаться.

Женщина исчезла бесшумно, как призрак.

Макар знал ее историю. Умница, отличница, мамина радость. Девочка в бантиках и чистом платьице. Из тех, что с пяти лет сами начищают свои туфельки, потому что в грязных гулять неприлично. Мама отправила ее поступать в Москву, оттуда девочка вернулась с мужем: разбитным, сильным, дерзким. Ее мать быстро сгорела от болезни. Юлия Нечаева родила двоих детей – и вскоре после рождения второй дочери пошла ко дну.

Макар видел такое и раньше. Предсказать это быстрое падение невозможно. Никто не способен предвидеть, что из девчушки, старательно протирающей свои туфельки, получится женщина, которая, если прикажет ее муж, будет жевать грязные ботинки.

У старшей девочки имелся внутренний стержень. Не всякая сбежит из дома в шестнадцать. Виктория жила в Новосибирске, работала официанткой. Перетащила к себе сестру, сумела пристроить в хорошую школу.

И однажды за ее столик сел Олег Макеев.

— Откуда внезапный интерес к Шурке? – нараспев спросил Нечаев. – Зачем она тебе сдалась?

— Хочу снимать ее в кино.

Макар не заботился о достоверности своего ответа. Нечаева интересуют только деньги. Спрашивает он даже не из любопытства, а для того, чтобы понять: удастся развести гостя еще на тысячу или лучше прижать хвост.

— Звездочкой, значит, будет моя младшенькая! – Юрий вытер мгновенно увлажнившиеся глаза. – Засияет на небосклоне российского кинематографа. По такому поводу, может, еще подбросишь?

«Артист, – оценил Илюшин. – То изображает мужика из народа, то возвращается к речи с претензией на интеллигентность. Сочится сарказмом, как драник маслом, и уверен, что может кривляться передо мной невозбранно».

— Вы мне пока ни слова про нее не сказали, – напомнил он.

— Ну, где она сейчас, я без понятия. Не видел ее года два. А что она подалась в актрисы – ожидаемо! Те, которых в детстве развращали взрослые, часто идут на сцену. Им требуется постоянное внимание, любовь публики. Шурка подсядет на него, как на иглу. А вы ей в этом поспособствуете.

— Развращали? – переспросил Макар, пропустив мимо ушей выпад Юрия.

— До сих пор себе не могу простить, что не убил тварюгу, – ожесточенно сказал тот. – Жил у нас старичок один на третьем этаже, Карамазов. С виду безобидный, как божья коровка. Я уже после узнал, что Шурка у него дневала и ночевала. Мы полагались на нее во всем, думали, она у нас самостоятельная, умная… А она после школы шасть к нему – и сидит часами. Я кое-какие справки навел… Оказался Карамазов убийцей.

— Кого он убил?

— Женщину и ребенка. У него и судимость имеется. – Нечаев говорил с уверенностью. Про слезы он забыл. – От Шурки я его отвадил, сломал ему пару ребер. Но, по-хорошему, таких нельзя оставлять жить. Это не люди. Вот чего я не могу себе простить: не защитил я родное дитя. До встречи с Карамазовым Шурка была другой. Нежной, ласковой… Испортил он мою девочку.