Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 85 – Елена Михалкова

Макар много рисовал. Но бессистемно и без всякого прогресса. Симонцеву со временем начало казаться, что в некотором отношении рисование Макара эквивалентно почесываниям Рудного.

Наконец, оба с удовольствием пели по вечерам. Макар начинал отбивать ритм. «Задумывая черные дела, – вкрадчиво подводил он голосом так, что Сане становилось не по себе, – на небе ухмыляется луна, а звезды будто мириады стрел». Гена подключался к куплету, и оба хором в полный голос орали: «Я же своей рукою! Сердце твое прикрою! Можешь лететь и не бояться больше ничего!»

Еще пели Цоя и песни из мультфильмов. На этом пересечение музыкальных пристрастий у Макара и Гены заканчивалось. Иногда Макар принимался за Высоцкого. «Все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели», – выводил он с такой тоской, что сжимало сердце. Кроме Высоцкого, Илюшин знал бессчетное количество блатных песен. Он знал про воркутинский снег, про столыпинский вагон, про судьбу воровскую, про наколки-наколочки, черную ленточку, безноженьку, про взяли честного вора, взяли суки-мусора и прости-меня-ты-мать-родная. Гена неизменно просил его исполнить песню, в которой была строчка «Раньше были подвиги в моде беспримерные, а теперь заместо них сиськи безразмерные», но Макар соглашался редко. Одному ему петь было неинтересно.

С появлением Симонцева их повседневная рутина стала меняться.

Во-первых, календарь. Илюшин посмеивался над упорством, с которым Саня заносил в свою скрижаль дни и даты. Однако со временем признал, что в этом есть смысл. Правда, никто из них пока не мог сказать, какой именно.

Во-вторых, Саня быстро подметил, что в подвале он слабеет на глазах. Тренировки с кастрюлями и прочими предметами, которые Чума использовал вместо мяча, не слишком помогали. Невзирая на подколки Макара и Гены, он стал каждый день отжиматься, махать руками и приседать.

Первым к нему подключился Рудной. Глядя, как они вдвоем переваливаются на корточках, точно утята, круг за кругом по периметру камеры, Макар хохотал до слез. По утрам стал поднимать их фразочкой: «На парад карликов – стано-вись!»

А через пару недель присоединился к ним.

— Нет сил больше смотреть на ваш идиотизм. Пора его возглавить!

Теперь топали по-утиному втроем. Отжимались от стенки и от пола. Приседали, гнулись на мостике, крутили «мельницу», выпрыгивали из приседа… Планировали упражняться с грузом, но где было его взять?

— Может, раковину оторвать? – предложил Рудной. – Я могу!

— А может, башку твою? – в тон ему предложил Макар. – Без башки ты обойдешься, а без раковины трудновато будет.

Серьезный минус тренировок, как выяснилось вскоре, заключался в том, что мальчики потели. Кабан водил их в душ дважды в неделю. «Помывочная» находилась в том же подвале, в дальнем конце коридора. Это было холодное помещение с поддоном, над которым свисал душ на дряблом шланге. Мылись по-армейски: намылился, смыл, растерся – и бегом обратно. Три полотенца Кабан выдавать жмотился, вытирались одним. Так что каждый раз чередовались, кто пойдет первым, а кому достанется вымокшее полотенце.

Когда ввели ежедневную физкультуру, Кабан заметил запах. Даже вытяжка не справлялась с потовыми железами троих подростков.

Сначала он просто принюхивался. Мальчики смотрели невинно, однако запах крепчал. Теперь у них воняло, как в школьной раздевалке. Наконец Илюшина осенило. Намочив карандашный грифель, он наметил Рудному усики над верхней губой. Получилось убедительно и почему-то совершенно бесстыдно. Зеркала в их камере, разумеется, не было. Но Гену вполне удовлетворила реакция сокамерников: они переглянулись, заржали, а потом Симонцев потребовал нарисовать ему такие же.