Книга Тайна кровавой ночи, страница 81 – Евгений Сухов

— У нас в Четвертой части двое городовых служат, Фендриков и Ботвинник. Оба служили в Свияжске, откуда к нам и перевелись, — раздумчиво произнес Громыхайло. — Поспрошаю их. Авось чего знают про Шиманова…

— Поспрошай, Ферапонт Ильич, поспрошай, — заключил Иван Федорович и с надеждой посмотрел на полицейского надзирателя.

Громыхайло кивнул и озадачился. Оно ведь как: коли начальство просит, надо исполнять. Потому как просьба начальника — она тоже приказ…

— Послушай, Фендриков, ты ведь, прежде чем в Казань перейти, поначалу в Свияжске служил? — спросил Ферапонт Громыхайло, как только тот переступил порог его кабинета. В действительности это был даже не кабинет, а служебная комната, в которой полицейский надзиратель принимал посетителей, проводил допросы, оформлял документы. Выглядело помещение скромно, в нем умещался письменный стол, шесть стульев и небольшой шкаф для бумаг.

— Точно так, господин полицейский надзиратель, — ответил городовой и с интересом посмотрел на начальство.

— А не знаком ли тебе, часом, Зиновий Шиманов, он урядником в Свияжском уезде служил.

— Так это, знаю я его, Шиманова-то, — ответил городовой Фендриков. — Видались с ним, и не единожды. Одно время в приятелях ходили, покуда он меня на бабу не променял.

— Неужто? — осклабился Ферапонт Ильич. Про баб слушать всякие разности он любил.

— А все так! Как в песне поется, «нас на бабу променял», — с некоторой долей застарелой обиды ответил городовой Фендриков. — Словом, был приятель и не стало приятеля… Я ему говорю, дежурство закончилось, может, по чекушке выпьем за успешное завершение? А он мне в ответ: «Не могу, барышне своей обещал вовремя быть, должны на речку пойти». Я ему в другой раз: «Может, на рыбалку пойдем, сазан сейчас пошел». А он мне опять: «Зазноба моя попросила меня полы перестелить». И так все время! Как ни спросишь у него, а он все время с зазнобой своей занят, будто бы и дел у него других не имеется! А раньше, бывало, и купаться сходим, и сети на Волге поставим, и в баньке попаримся. — Махнув рукой, добавил: — Чего уж там рассказывать.

— Как бабу-то звали? — поинтересовался Громыхайло, почувствовавший, что Фендриков задет за живое, а сам он находится на правильном пути.

— Наськой, кажись, звали. Фамилию только вот запамятовал, — не сразу ответил городовой.

— И где она живет, тоже не знаешь, — уже без всякой вопросительной интонации произнес полицейский надзиратель Громыхайло, как-то посмурнев лицом.

— Нет, не знаю, — последовал ответ.

Фендриков стоял, скривив брови от недоумения. К чему все эти вопросы? Что знал — то и рассказал, а дальше зачем допытываться? И какое отношение все это имеет к его нынешней службе? Приятель был — и его не стало! Что еще тут выведывать?

Ферапонт Ильич внимательно глянул на городового Фендрикова и грозно изрек следующее:

— Для городового такая слабая память, как у тебя, — беда большая! — И он свел густые брови к переносице.

— Да хорошая у меня память, просто…

— А коли память у тебя хорошая, — перебил городового Фендрикова Громыхайло, — стало быть, тебе без интереса было знать, с кем Шиманов, приятель твой задушевный, дружбу водит. А коли интересу у тебя к товарищам твоим никакого нету, тогда это еще хуже, нежели память худая. Я еще подумаю, а место ли тебе в нашем околотке! — заключил Громыхайло.