Книга Тайна кровавой ночи, страница 67 – Евгений Сухов

А Марфа Хорькова, несшая ребенка, лихорадочно соображала, куда бы его сбагрить…

«Везти его сыночка в Куралово, к матери… Ишь чего выдумал! Черта с два! Нанималась я ему, что ли? Прислуга какая, горничная или нянька? — размышляла Марфа. — Обязана ему чем-то? Или, может быть, должна? Да это он меня бросил, и сердце до сих пор ноет, все никак успокоиться не может. А теперь явился будто ни в чем не бывало и распоряжается, как хозяин. Идти по улицам с чужим ребенком на руках — это ж сколько глаз на меня уставится? Сколько языков потом зашевелится? Что я ему — служанка на побегушках? Нет уж, ни в какое Куралово не поеду! А деньги, что он дал на дорогу, — деньги вещь нужная, пригодятся. А потом он и больше мне должен… Только вот что делать с ребенком? Не возвращаться же с ним обратно — тогда и деньги придется отдавать… Может, подбросить к чьей-нибудь двери? Оставить тихонько и уйти? Да только ведь обязательно найдется кто-нибудь, кто увидит именно тогда, когда видеть совсем не следует. Всегда так бывает. А дальше пойдут расспросы: откуда ребенок, кто принес, чей он? И ведь докопаются. Притянут меня, как сообщницу, к ответу. Еще, чего доброго, и в тюрьму упекут. Постой… А преступник-то кто? Неужто Зиновий? Неужто он жену убил?.. Да нет, вроде не похож он на душегуба… Хотя кто их, этих мужиков, нынче разберет. Так или иначе, с ребенком надо что-то решать, и поскорее».

Младенец вдруг заплакал. Марфа стала трясти его, пытаясь утихомирить. Делала она это неумело, очень неловко, отчего ребенок еще более распалялся в плаче, — коли своего дитяти нет, чужого просто так не успокоить. Трясла Марфа ребенка довольно долго. Наконец мальчишка сдался и успокоился. Верно, понял, что плачем он ничего путного от девицы, что его несла, не добьется, а стало быть, неча расстраиваться и слезы лить понапрасну…

Тем временем Марфа уже решила, что будет делать дальше. Прибавив шагу, она свернула в Собачий переулок, затем, поднявшись в горку, вошла в Александровский сад. Выбрав место побезлюднее, присела на занесенную снегом лавочку, будто переводя дух, положила рядом ребенка, осторожно осмотрелась… Затем, убедившись, что рядом и вообще поблизости никого нет, резко поднялась и скорым шагом, не оглядываясь, пошла к другому выходу из парка. Уже без ребенка. Как он там, что с ним будет — Марфа Хорькова не задумывалась. Да и что думать о ком-то, когда тут и о себе не знаешь, чего думать, и как быть дальше.

Марфа почти бежала и уже на выходе из Александровского сада едва не наткнулась на городового, громко выкрикнувшего:

— Где ребенок?

Если бы ее неожиданно приложили из-за угла чем-нибудь тяжелым, она и то не была бы столь ошарашена, нежели услышав вопрос городового. Едва совладав с собой, Марфа сморгнула и недоуменно — что получилось у нее с большим трудом — и с удивлением уставилась на полицейского:

— Какой еще ребенок? О чем это вы, господин полицейский?

Теперь уже городовой посмотрел на нее колюче и недоуменно и едва не воскликнул:

— У вас был на руках ребенок!

Марфа уже пришла в себя и с насмешливой наглостью отвечала, что никакого ребенка у нее нет и никогда не было. Городовой на повышенных тонах начал утверждать, что ребенок у Марфы был, когда она входила в Александровский сад, и он это распрекрасно видел. А вот куда ребенок подевался, когда она выходила из сада, — непонятно. Так куда подевался ребенок? Но Хорькова продолжала утверждать, что ребенка у нее никакого не было и видеть его городовой ну никак не мог. Ну как можно видеть то, чего нет и не было? Тогда, взъярившись, полицейский схватил ее за руку и силой потащил в участок. Марфа упрямилась, спорила, но в конце концов сдалась. А что делать, коли мужик тебя насильно куда-то тащит. Причем мужик этот — полицейский. Конечно, можно было хряснуть его по мордасам, вырваться и убежать. А если вырваться не вышло бы? Что тогда? Вон он какой высокий и плечистый! Ее все равно притащили бы в участок, а еще усугубили бы ее дело, приписав сопротивление властям. Возможно, и осудили бы, продержав до суда в камере.