Онлайн книга «Тайна кровавой ночи»
|
Выйдя из избы, городовой во всю мощь легких глотнул студеного воздуха и тотчас с шумом выдохнул. — Да-а, — только и сумел произнести он. Женщины со скорбным молчанием взирали на полицейского, ожидая его решения. Казалось, что тот не торопится. В действительности, потрясенный увиденным, он понемногу приходил в себя. Наконец он заговорил: — Ничего в доме не трогайте, — и, не дожидаясь ответа, побежал рысцой прочь. — Ты куда? — окликнула его Клавдия. — Я скоро, никуда не уходите и никого не пускайте в дом, — не оглядываясь, крикнул он и припустил еще швыдче. Клавдия Ивановна, потоптавшись у крыльца, все же решилась взглянуть, что там произошло: вошла в дом (вот оно, женское любопытство) и едва ли не вылетела из него, размахивая, будто крыльями, руками и с лицом, побелевшим как полотно: — Кто же это их так, бедных? Вот горе-то какое навалилось! Как же тебе, милая, все это выдержать? Господи помилуй! — в страхе перекрестилась женщина. Авдотья Корякина мельком глянула на соседку, опустилась на ступеньки крыльца и впервые за все время, прошедшее с момента возвращения с работы домой, ухватившись за голову, завыла в голос. Ведь там, в ее квартире, лежали с размозженными головами не какие-то чужие девочки, а ее родненькие дочери — это она теперь поняла отчетливо и ясно. Завыла горько, тоскливо и безнадежно. Так скорбят люди, встретившие смерть. Или готовящиеся принять ее, смирившись с неизбежностью и не имея ни сил, ни возможности к сопротивлению. Потому как жить стало уже невмочь — душа была полна кровавой тоски, сердце заколотилось так, словно хотело расколоться на куски о грудную клетку. Глядя на товарку, зарыдала и соседка Клавдия. А когда женщины горько плачут — это завсегда худо… Вернулся запыхавшийся городовой. Верно, успел быстро добежать до полицейского участка на Московской улице и доложить о произошедшем на Жуковке начальству, поскольку с ним пришли участковый пристав Городецкий и полицейский надзиратель Полторак. Следом за ними с интервалом не более получаса прибыли городовой врач Коноплянкин, частенько привлекаемый для осмотра мест происшествий с имеющимися жертвами, в частности с покойниками, и судебный следователь Глушко. Как только они приступили к осмотру трупов, — а начали они с Эльвиры Шимановой, — то врач Коноплянкин, сидевший возле нее на корточках, заприметив слабое дыхание женщины, едва не закричал во весь голос: — Господи! Она без памяти, но жива. Дышит!.. — И уже совсем тихо: — Как такое вообще может быть? Бедная… Остальные подбежали, глянули на окровавленное тело женщины: и правда, дыхание почти незаметное, мелкое и частое, но имеет место быть. Невероятно: принять столько ударов и ранений по всему телу, весьма тяжких и, скорее всего, несовместимых с жизнью, и на́ тебе — не отдать богу душу и выжить вопреки всему самому страшному! Случается же на свете нечто необыкновенное… Конечно, то, что женщина была еще жива, можно было абсолютно без натяжки назвать чудом. Вот только вопрос: может, лучше было бы ей все же умереть, нежели продолжать жить? Ибо то, что последует позже, вряд ли можно будет назвать жизнью… — Городовой, давай быстро за повозкой! — распорядился судебный следователь Глушко. — Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — откликнулся полицейский и тотчас выскочил со двора. |