Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 34 – Лира Велена

Аким не стал давить на газ. Вместо этого большой палец нажал кнопку. Салон наполнили первые, томные ноты джаза — медленный, чувственный бит, пронзительный крик саксофона. Музыка струилась, как тёплый мёд, обволакивая. Затем его левая рука покинула руль и легла на подлокотник между нашими креслами.

Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Во рту пересохло, а в груди поселилась птица с острыми стальными перьями, которая билась о рёбра, пытаясь вырваться к нему.

Медленно, будто под гипнозом, я опустила взгляд на мужскую ладонь: широкая, с проступающими венами и крупными костяшками.

И представила, с мучительной, кричащей ясностью, как эти пальцы, эти вены будут выглядеть на моей коже. На бёдрах. На внутренней стороне. Я сглотнула. Боже. О чем я вообще думаю? Что за помутнение рассудка?

— Боюсь, эта композиция неуместна в данную минуту. От неё ещё больше клонит в сон.

Двигатель резко выключился. Музыка всё ещё играла, питаясь от аккумулятора, но гул мотора исчез, и саундтрек ночи — шелест ветра в соснах, далёкий крик ночной птицы — ворвался внутрь.

Спустя минуту Сатаров повернулся ко мне с загадочным и нечитаемым выражением лица.

Он словно чего-то выжидал, и прежде чем я успела что-то понять, мужчина распахнул свою дверь и растворился в сумерках.

Ледяной воздух хлынул внутрь, заставив меня содрогнуться. Через мгновение моя дверь также открылась. Он стоял снаружи, и протянутая рука в полумраке казалась единственной твёрдой точкой в зыбком мире. На нём не было ни куртки, ни толстовки, лишь тонкая футболка, и я видела, как мурашки побежали по его мощным, обнажённым предплечьям, но он, казалось, не замечал холода. Джинсы, сшитые будто по его меркам, подчёркивали узкие бёдра и длину ног.

— Выходи.

— Зачем? — я уставилась на ладонь, чувствуя, как по телу разливается паника.

— Импровизирую. Я жду.

Сердце словно сорвалось с уступа. Я положила свою дрожащую руку в его.

Аким помог мне выбраться, и я оказалась перед ним на узкой полоске земли, зажатой меж двух стен тёмного, дышащего леса. Музыка из открытых дверей лилась наружу, создавая сюрреалистический бал под бесчисленными очами звёзд. Звёзды здесь, на возвышенности, оказались слишком яркими. Они не мерцали, а холодно и пристально сверлили.

Беглым взглядом я скользнула по крепкому торсу, подчеркнутому мятой тканью, по низко сидящим на бёдрах чёрным джинсам. Он казался одновременно уязвимым в этой лёгкой одежде и бесконечно опасным.

— Что… что ты задумал? — вопрос сорвался, выдав хрипотцой всё моё смятение.

В ответ — и совсем внезапно — мужчина притянул меня к себе. Правая рука легла на мою талию — твёрдо, властно. Другой он взял мою свободную ладонь. Я чувствовала сквозь ткань топа нарастающий жар и упругость мышц на его боку.

— Мы потанцуем. — Его голос был низким гулом, эхом подземного толчка.

— Здесь? Сейчас? — фыркнула я, пытаясь скрыть охватившую меня дрожь. К тому же я не могла поверить своим ушам.

— Верно. Здесь и сейчас. Только мы вдвоём на этой пустынной дороге. Танец — идеальная метафора для нашего перемирия, Василина. Сближение без слияния. Диалог, где слова заменят… вот это.

И Аким начал двигаться. Не в такт джазу, а поверх него, подчиняясь какому-то своему, внутреннему ритму. Наш танец смахивал на дуэль вслепую. Мы не видели шагов друг друга, но ощущали каждый намёк на движение кожей, каждый сдвиг центра тяжести.