Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 139 – Лира Велена

И всё же он не издал ни звука. Ни единого стона. Ни единой жалобы. Сидел и молчал, как каменное изваяние.

Определенно этот человек не умеет просить о помощи. Он умеет только защищать, даже ценой собственной жизни — вот она вся суть Акима и его непоколебимое кредо.

Он завёл мотор, и машина мгновенно сорвалась с места с невероятной скоростью, что меня вжало в спинку сиденья. Пейзаж за окнами превратился в размытую акварель — чёрные мазки деревьев, серебряные полосы фонарей, серые кляксы туч.

Стрелка спидометра плясала в красной зоне — я видела её краем глаза, но боялась повернуть голову и посмотреть прямо. Меня вжимало в кресло на каждом повороте, но я не осмеливалась произнести ни звука.

Каждый раз, когда джип подпрыгивал на ухабе или он резко выкручивал руль, длинные пальцы вздрагивали — едва заметно, на долю секунды. На скулах проступали желваки, а дыхание сбивалось на короткий, рваный выдох. Уверена, ему адски, невыносимо больно. Но он скорее откусил бы себе язык, чем признался в этом.

Я знала его достаточно, чтобы понимать: тишина в салоне — не молчание, она предвещала бурю.

Внезапно, посреди оживлённого, залитого неоновым светом перекрёстка, Аким резко, с визгом покрышек, развернул машину поперёк движения. Нас занесло. Моё тело качнуло, и я вскрикнула, хватаясь за приборную панель. Фары встречных машин истерично замигали, раздался многоголосый хор клаксонов. Мир вокруг орал и сигналил на все голоса, а в салоне сгустилась могильная, свинцовая тишина — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.

Он молча смотрел прямо перед собой, в пелену дождя на лобовом стекле. Его грудная клетка тяжело вздымалась. Казалось, он взвешивал решение, от которого зависела дальнейшая жизнь.

Я никогда не видела его таким — настолько на грани.

— Выходи, — произнёс он наконец. Голос практически мёртвый, лишённый красок. — Здесь полно такси. Запросто доберёшься до дома.

Внутри разлился ледяной, беспомощный холод — такой, от которого немеют пальцы и губы, такой, от которого хочется закричать, но нечем. Я смотрела на его руки с содранными и разбитыми костяшками, ком в горле встал поперёк.

— Аким, твои руки… — мой голос дрожал и срывался. — Нужно промыть и перевязать, пока не началось заражение.

Я потянулась к нему — инстинктивно, не думая. Мои пальцы коснулись его запястья.

Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его рука дёрнулась — рефлекторно, помимо воли, — и я увидела, как побелели его губы. На скулах проступила судорога — та самая, которую он так старательно прятал всю дорогу. Его дыхание сорвалось на короткий, сдавленный выдох. Он резко вырвал руку, только я успела заметить: его пальцы дрожали от невыносимой боли.

— Не нужно, — процедил сквозь зубы, только голос мужчины был совсем не таким железным, как минуту назад. — Я сказал: не трогай.

Он наконец повернул ко мне голову, вонзившись пронзительным взглядом, словно хотел разорвать и собрать заново, сжечь дотла и воскресить из пепла.

— Если ты сейчас же не выйдешь из этой машины, Василина, я тебя не выпущу.

Воздух исчез. Я забыла, как дышать.

— Слышишь? — его голос спустился до хриплого шёпота, взяв самую низкую, интимную октаву, проникающую под кожу, в самое сердце.

Он подался вперёд, заполняя собой всё пространство, весь кислород, так что мне пришлось вжаться спиной в дверцу. Я снова вдохнула его — запах древесной хвои и табака.