Книга Чокнуться можно! Том 3, страница 112 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Хотя… Нет уж. Я не сдамся. Никогда не сдавался и сейчас не позволю какому-то поганому уголовнику сожрать меня изнутри.

Я — психиатр. Если я умею вправлять чужие мозги, то справлюсь и с собственными. Главное, ни в коем случае не паниковать, и не сдаваться.

Я мысленно заговорил сам с собой, как заговорил бы с пациентом на приёме.

«Эта злость не твоя. Ты не желаешь зла Бахаеву. Ты, как и всегда, лечишь людей. Это твоё призвание — помогать людям. Злоба принадлежит не тебе, она чужая. Это отпечаток, остаточный признак старого хозяина тела. Назови его и отдели от себя».

Так, как я делал с женой Щербакова. Та же самая методика.

На пару секунд полегчало. Жар в груди притих.

Но это состояние продлилось недолго. Через несколько минут в голове промелькнула мысль, которую я сам лично не думал.

«А может, оно и к лучшему, что он просыпается? Может, хватит уже сюсюкаться со всеми подряд? Сколько можно прогибаться под заведующих, под коллег и пациентов. Нужно поставить всех этих людей на место. Так, как я это умею. Промыть им всем мозги — делов то!»

Я аж вздрогнул. Затряс головой.

Нет, стоп. Это снова его мысли!

Следующие двадцать минут я сидел и повторял про себя одни и те же предложения. Ковырялся в собственных мозгах и вычленял внедрённые мне устои.

В конце концов заметил, что сердцебиение замедлилось, а дыхание выровнялось. Я снова заглянул на показатели нейроинтерфейса.

/Стабилизация частичная./

/Прогнозируемое время до полного разрыва совместимости: до 00:00./

Полночь, значит…

Я лишь отсрочил неизбежное. Хорошо, можно считать это маленькой победой. Но расслабляться рано. Метод работает со скрипом, одними внутренними монологами я не обойдусь.

Только вот к концу дня всё кончится. Если я не разберусь с этим окончательно, в полночь система разорвёт совместимость, а дальше — два варианта. Либо я умру, либо растворюсь в остатках личности предшественника.

И, честно говоря, я не уверен, что второй вариант лучше первого.

Едва я немного отдышался, как зазвонил внутренний телефон. Я снял трубку.

— Алексей, ты? — голос Жарова звучал озадаченно. — Слушай, подойди в терапию, в стационар, а? Тут странная штука творится. Заведующая отделением не понимает, что происходит. Я, честно говоря, тоже. Глянь свежим глазом.

— Что опять у вас стряслось?

— На словах не объяснишь. Сам увидишь. Подойдёшь?

— Иду, — я с трудом сдержал чуждое мне раздражение, и положил трубку.

И снова в голове ядовитая мысль.

«Делать им нечего, дёргают по любому чиху, сами ни на что не способны, дармоеды…»

Я собрался с силами и зашагал в терапевтический корпус, на ходу продолжая внутреннюю борьбу. И с каждым шагом понимал, что держать оборону выходит всё труднее.

Жаров поджидал меня в коридоре.

— О, быстро ты, — он пожал мне руку. — Пойдём, покажу. Только тихо, не спугни.

— Кого не спугнуть-то? — не понял я.

Вместо ответа он поманил меня за собой и подвёл к застеклённой двери холла, где пациенты обычно коротали свободное время. Диванчики, пара столиков, телевизор под потолком, кадка с засохшим фикусом в углу.

За одним из столиков сидели две женщины.

— Вон те две, — шепнул Жаров. — Поступили позавчера, обе по терапии. Одна с обострением панкреатита, вторая с гипертоническим кризом. Обеим лет по сорок, вроде. Точно не больше! И вот уже второй день с ними чёрт-те что творится. Медсёстры жалуются, заведующая жалуется, а я, честно, даже подходить к ним опасаюсь. Глянь, ты по этой части спец.