Книга По ту сторону бездны, страница 103 – Татьяна Лакизюк

— А ну-ка вставай! – он запрыгнул на грудь человека. – Ты мне еще нужен. Мы не вынесли книги. Вставай, кому говорю!

Но человек лежал не шевелясь, и лишь едва заметное дыхание указывало на то, что он жив.

— Да что ж это такое, – рассвирепел Обсидиан.

Но сколько бы он ни хлестал лежащего человека по щекам, тот не приходил в сознание. Его лицо посинело, глаза закатились. Черная магия сломила его.

— Никакого толка, – раздраженно поморщился паук. – Хватило всего лишь на одно пустяковое заклятие.

Оплетя бесчувственное тело паутиной, он через яму выволок несостоявшегося проводника из Валоремии. Оттащив подальше, он сбросил сверток в овраг. Беспомощный человек, кувыркаясь, полетел вниз, сопровождаемый камнями, которые сорвались следом.

Паук, не удостоив жертву последним взглядом, заторопился назад, в сокровищницу, обдумывать дальнейший план. Чтобы вынести книги, ему отчаянно нужен был новый проводник. Сильный духом человек.

Беспокоила паука и Эссантия. С ней можно справиться, отравляя черным ядом и действуя заклятием тумана, но на это нужно время, много времени, которого у него нет.

Обсидиан бегал кругами по сокровищнице, судорожно перебирая в памяти известных ему людей. На то, чтобы найти подходящего проводника, могут уйти годы и даже сотни лет. Именно столько понадобилось, чтобы найти Жадеиду. Все проводники до нее, которых ему удавалось заманить в сети, при виде книг бледнели и теряли сознание, прямо как тот жалкий слизняк, что валяется в овраге. Только Жадеида смогла с ними сладить. Но тогда книги были надежно спрятаны, а сейчас они на виду.

Обсидиан нервничал. Впервые в долгой жизни. Это состояние ему не нравилось.

В природе тоже началось какое-то едва заметное волнение. Кружевные облака, которыми заботливая Эссантия оберегала зрителей от солнца, стали чуть тяжелее. К их пушистым голубоватым бокам начала подкрадываться мрачная серость.

Выбежав из комнаты после испытания, Эгирин оглянулся в поисках друга. Он даже не заметил, что попал в царство жемчуга. Ему было не до красот, которые предлагала Эссантия.

— Аметрин! – крикнул он.

Его поддержали зрители на трибунах. Они-то, в отличие от Эгирина, видели молодого воина, который никак не мог отойти от обломков картины, усеявших каменный пол. Стоя на коленях, Аметрин с невыразимой тоской смотрел на то, что осталось от мозаики. Ему казалось, что с каждого осколка на него с немым укором глядит лицо отца, омраченное печалью и болью.

— Аметрин! – Эгирин, снедаемый тревогой, сложил руки рупором и закричал еще громче: – Аметрин, отзовись!

Тот, словно услышав друга, поднял голову. Трибуны заволновались. Искренне болея за Аметрина, они загудели и направили все мысли к нему, потрясенному и растерявшемуся от горя.

— Аметрин, вставай и иди! – в унисон кричали они.

Аметрин вздрогнул, поднялся и сделал несколько шагов к двери.

— Давай, давай, давай! – скандировала публика.

С трудом переступив порог, он в последний раз оглянулся, чтобы еще раз увидеть осколки, но комната начала исчезать. Изображение закрутилось, растеклось, словно художник, нарисовавший картину, в гневе размазал краски, взмахом кисти исказив не понравившееся ему изображение.

Аметрин не смог сопротивляться силе, выталкивающей его из комнаты, в которую уже не было возврата, и с глубоким вдохом вышел, плотно закрыв за собой дверь. Она тут же исчезла.