Книга Ртутные сердца, страница 77 – Денис Лукьянов

Они с вдовой долго не общались, только кивали друг другу, вместе трапезничали, но в библиотеку ходили в разное время. Когда Валентин выходил на прогулку, соседи, явно жалея его, попавшего в лапы «ненасытной паучихи», шептали, что он продержался дольше остальных. Они, соседи, переживали за него – какие коварные планы успела сплести сладострастная вдова? Но планы ее были просты – однажды, не выдержав, она явилась в библиотеку с Валентином в одно время, положила стопку толстых книг, поставила бокал вина и прошептала: «Я больше не могу!» Как бы истолковали это ее соседи? По-своему. Но ночью она не пришла в его спальню и больше не пыталась ни разу, зато возобновила беседы. И в последнюю ночь в особняке, прежде чем продолжить странствие, Валентин сам явился к ней – она не запиралась – и подарил ей то, чего она хотела, оставив спать с хитрой кошачьей улыбкой на лице. В его же голове всю обратную дорогу – вещи он собрал быстро – звенело ее «Я больше не могу». А он не мог больше искать знания, не слушаться своего тела, держать легион жалящих насекомых-страстей в узде. Тогда решил: странствие подходит к концу. Оставалось посетить всего два города. Услышать призрачный шепот трех мудрецов и плеск вековечных вод.

Теперь Валентино, выйдя на нужную улицу, сам повторяет: «Я больше не могу». Ускоряет шаг, стучится в дверь – та ли, или он ошибся, ведь в карнавал все не то, чем кажется? – и ждет мучительно долго. Слышит кашель, ворчание, шарканье, скрип петель. Смотрит прямо в серые глаза старика типографщика, внимательно изучающего его.

— А, – хрипит тот. – Вы не один из этих пузатых чертей. Сжег бы всех их, да какие мои годы… Зачем пожаловали?

Валентин быстро делает запись. Показывает старику. Тот щурится, молча шевелит губами. Вздыхает:

— А, вы тот самый. Пришли за книгой? Надеюсь, деньги у вас с собой. Проходите. Моя типография сегодня – единственное место во всей Венеции, где тихо…

Старик впускает Валентина. Тут же захлопывает дверь. Откашливается, роется в груде беспорядочного мусора – Валентин даже не вглядывается, не пытается понять предназначение каждого из пестрых предметов, – находит очки, надевает, сверяется с заляпанными бумагами. Поднимает глаза на Валентина. Собирается что-то сказать, но Валентин уже кладет на захламленный стол мешочек монет.

— А с вами приятно иметь дело. – Старик сминает бумаги. Убирает очки обратно в груду хлама. – Предложил бы вам выпить, но все мое вино давно напоминает на вкус протухшую воду, а сладкий кекс из запасов превратился в настоящий сухарь… Такому синьору, как вы, это, наверное, отвратительно слышать.

— Спасибо, откажусь, – пишет Валентин.

— Я же говорил. – Старик смеется, хрипит. – Не вижу, что вы там написали, но и так все понимаю. Подождите немного.

Старик исчезает в темноте типографии. Валентин закрывает глаза: не желает смотреть на пыльный печатный станок, на мусор, на тусклые комнаты; все здесь напоминает о тьме демиурга, о свете, что тот потушил одним ядовитым плевком, заставив все живое пребывать во мраке незнания, – стоит кому-то хоть попытаться зажечь свечу, хоть тайком, хоть у всех на виду, один из верных архонтов тут же тушит ее и кричит отвратительным птичьим гоготом, созывая легионы карателей, призывая приговорить согрешившего к прометеевой участи. Так и в этой темноте – насколько шумен карнавал и плотны стены типографии, что и здесь не чует, не видит Валентин колдовства? – сейчас он разожжет свою свечу. Что за этим последует – одной мудрости известно.