Книга Ртутные сердца, страница 47 – Денис Лукьянов

— А как вы думаете? – Валентин не чувствует слез. Но верит – старый Исфахнян прав. Когда говорил о жене – внутри кольнуло. И… – Этим вас, стариков, проведешь?

— Как же умело вы держите лицо. – Он улыбается. – Думаю, вас так растрогали слова о жене. И знаете что, Валентин? Я понимаю, что вы не захотите продолжать этот разговор, – не заставляю, воля ваша. Еще мой дед, человек прошлой эпохи, говорил мне одно волшебное заклинание, которым может овладеть каждый: Исфахнянами рождаются, но ими и становятся. Понимаете? – Он обводит книжные полки руками. – Семья – не только про кровь. Это как книжная коллекция. Ее мы как следует отбираем – и чем старше становимся, тем, поверьте, тщательней это делаем. Все-все, я замолкаю! Утомил вас. Вернемся к делу?

Валентин кивает. Возвращается к книге, находит нужные страницы, закрывает ее. Пишет: «Сколько?»

— Берите так, – отмахивается старый Исфахнян. Откладывает увеличительное стекло. – И не забудьте это. – Он извлекает непонятно откуда конверт. – Если вы поможете Валентино – я буду у вас в долгу. Со свадьбой-то я подсоблю, а вот остальное…

В магазин вдруг вбегает кудрявый мальчишка. Машет руками, что-то горячо рассказывает старому Исфахняну на незнакомом Валентину языке. Старый Исфахнян внимательно слушает, потом смеется, треплет мальчишку по волосам, вручает ему записку – всего несколько быстрых росчерков – и отправляет обратно. Прежде чем убежать, мальчишка пристально изучает Валентина, полуприкрывшего глаза. Наконец хлопает дверью.

— Внук, – поясняет старый Исфахнян. – Все еще по делам свадьбы. Так мало времени, так много надо сделать. А у меня, признаюсь я вам, дурные предчувствия. Ах, бедный-бедный Валентино! Знаете, иногда жалею, что я не чародей, – может, помог бы вылечить его родителей, может…

Валентин кивает на дверь.

— Колдовство? – пишет в тетрадке.

Старый Исфахнян кивает:

— Не спрашивайте. Иногда вы слишком любопытны. – Он встает, подходит к одному из шкафов, перебирает корешки. – А некоторые воспоминания слишком ранят. Любопытство для них – все равно что уксус для кровоточащего пореза. Не буду просить не обижаться – вы ведь и не обидитесь, сами все понимаете. Сами – такой же.

Валентин чувствует силу этих слов: раны жгут, возвращается зуд воспоминаний. Вот – жилище трех мудрецов, полное подарков от благодарных посетителей со всего города; жилище в трущобах, в доме, где, по легенде, бродят призраки повесившихся от несчастной любви женщин и их покончивших с собой от горя братьев; жилище, до которого никому нет дела, пока вдруг не понадобится совет тех, кто зрит дальше людского горизонта, тех, кто не развлекает уличными фокусами, а дарит, как судачит толпа, настоящие чудеса. Стены этого дома одни закидывают гнилыми овощами и фруктами, но другие вытирают наутро – Валентин смотрит на них, пришедших рано, думающих, что они скользят по городу тенями-невидимками, пока спешит с очередным поручением. Вот – его жизнь после пожара, забравшего матушку, старую Эстер, все книги и даже ржавый таз, где его намывали, пока глаза щипало от едкого мыла и пахучих масел; вот – три огромные подушки, уже разорванные в клочья острыми мечами; вот – трое мудрецов с выколотыми глазами и отрезанными языками – весь пол в крови; а вот – верные люди одного из султановых советников, посчитавшего, что только дворцовые астрологи имеют права на чудеса, что чудеса положены одному лишь повелителю Вселенной, что три мудреца – дети шайтана; вот – снова огонь, снова обугленные страницы, но на этот раз никакой жженой плоти – только смиренно шагающие по городу, на ужас и потеху толпе, связанные цепью, продетой через кольца в носах, три мудреца в одних набедренных повязках, спотыкающиеся, но не падающие; слепые, немые, приказавшие Валентину сидеть тихо и бежать, дабы сохранить знание, которому тот успел выучиться, они шагают гордо, словно пустые глазницы все еще видят стамбульские улицы. И – шепчутся еще много дней после случившегося, – брошенные в навозную кучу, они, лишенные языков, вдруг говорят так громко, что слышит весь Стамбул: говорят о закате Востока, говорят о грядущей чуме разума, говорят о науке железных машин, ужасных взрывов и веке плотских утех, стирающих память о космической родине души. Говорят, пока не погибают. Говорят, пока завистник-астролог не запирается в своих покоях. Говорят, пока не падают в обморок от запаха гнили дворцовые слуги. Говорят, пока астролога не находят мертвым – без языка и с пустыми глазницами, в собственных испражнениях.