Книга Ртутные сердца, страница 26 – Денис Лукьянов

— Но я, как вы поняли, пришел не просто так. – Дель Иалд снова закрывает глаза. – Больше всего в жизни я ценю три вещи: искусство, колдовство и свою дорогую Софи. Одно связано с другим и третьим: ваш юный приятель, например, сегодня об этом узнает. – Дель Иалд смеется. Вот он, смех плотоядного божества, расставившего сети и почуявшего, как смертные попались в них: сперва один, вскоре – второй. – Да, не удивляйтесь, хотя я чувствую, что вы и не удивляетесь, мне рассказали о многом. Мои слуги стары, но у них много глаз и ушей: как у детей Геи, столь отвратительных, но столь… очаровательных. И снова эта грань между колдовством и искусством, чувствуете?

Он на миг замолкает. Тяжело вздыхает. Приподнимается – вновь видна татуировка, обжигающая взгляд Валентина, – и открывает глаза. Разминает руки – в приглушенном свете бани перстни мерцают потусторонним.

— Говорят, вы привезли кое-что в этот город. Говорят, это кое-что – сокровище для всех, кто ценит знание. – Снова пауза. Подбирает нужные слова или просто выжидает? – Передайте это мне, Валентин. Я честный человек, заплачу достойную цену. Устрою вам роскошный прием – не хуже, чем для иных послов: моя посуда – хрусталь из застывшей воды, мои угощения – мед поэзии, пролившийся на дно морское и ставший жемчугом. Это будет встреча колдунов Востока и Запада. Встреча, по всем меркам невозможная. Встреча знания и искусства – только представьте, как зацветут розы на картинах, надели ты, художник, сами краски знанием!..

Пауза. Смакует сказанное.

— Просто передайте мне, что знаете. Что привезли с собой. Я, право, не знаю, что это, – не буду лукавить. И без того слишком лукав.

Дель Иалд постепенно вылезает из воды. Голос звучит глуше – очевидно, он обтирается, собирается. Валентин не смотрит, только слушает.

— Подумайте, Валентин. Мы – взрослые люди. Мы – колдуны. Меня, по крайней мере, таковым называют. Может, вполне справедливо… Подумайте и обязательно приходите ко мне – бог убежден, что управляет роком. – А что до юного Валентино ди Комето… да, в любовных ласках он, видимо, весьма искусен. Жаль, так молод. Я не желаю ему зла, Валентин. Я желаю ему знания – знания о том, что жизнь бывает жестока, несправедлива… и нужно с этим как-то справляться. А еще желаю добра своей дочери.

Пауза. В последний раз голос его звучит совсем издалека.

— Думайте, Валентин, думайте. Когда надумаете – знаете, где меня найти. Ваш юный друг расскажет. О, он обязательно расскажет.

Когда шаги дель Иалда стихают, Валентин снова прикрывает глаза, расслабляется – чувствует, как вода не до конца излечила его; где-то здесь должно быть мыло.

Все же хаос, преследовавший в детстве, настиг его в лице этого человека, Игнацио дель Иалда. Но что хуже, проклятый, завистливый демиург настиг Венецию: сомкнул свои удушающие объятия, воздвигнул свой умозрительный храм и не дает странникам обрести вечный приют – ни в жизни, ни после смерти.

Жизнь – в движении, движение – одно из ее первоначал. Так мы решили с моим старым Исфахняном после долгих уроков античной великой мудрости, смешанной с великой же хитростью, заменявшей и религию, и науку, хитромудрости, которая должна была ухватить – хоть на миг! – ускользающую суть космоса. Первоначало, говорил мне старый Исфахнян, рассказывая о Фалесе и Демокрите, о Гераклите и Анаксимене, есть то, что породило мир и погубит его, привело в движение и продолжает двигать по сей день; этим, добавлял он, для него всегда была любовь. Любовь, придающая смысл движению, которое мы ищем с древних дней: сначала созерцали статичные объекты, пытаясь постигнуть их потаенную суть, а после наблюдали за Ахиллесом и черепахой. Теперь же – да простят меня поэты и художники, что отбираю их хлеб! – мы подмешиваем движение в слова и краски, создаем динамику изображения и текста: все ради того, чтобы запечатлеть, как говорят с театральных подмостков, все чудеса чудес.