Книга Наличники, страница 98 – Юлия Шляпникова

— А дед? Что он делал? – голос у нее все же дрогнул.

— Поддерживал ее, – пожал плечами Руслан. – Она подмяла его под себя задолго до моего рождения. Правда, когда я повзрослел и уже жил в Городе, дед подарил мне щенка. Видимо, так хотел искупить вину за поступок Фирузы Талгатовны.

Поставив перед ним чашку с кофе, Аня села за стол напротив и, отпив глоток, спросила:

— Почему ты так испугался остаться в больнице?

Вспоминать о детстве всегда было тяжело, но на этой уютной кухне, пропитанной ароматом кофе со специями, говорить было легче. Видимо, это был какой-то скрытый талант Ани, но в ее присутствии у него развязывался язык.

— Все то время, что я пролежал в детском отделении, восстанавливаясь после аварии, меня никто не навещал. По крайней мере, когда я уже пришел в сознание. Других детей забирали, к ним приходили родители, кормили домашней едой. А я все ждал, что меня отдадут в детский дом или даже цыганам, как пугали старшие. В день выписки приехала Фируза Талгатовна и сказала, что она моя бабушка по отцу, велев звать ее только так – по имени-отчеству. Я ее до того ни разу не видел, ведь отец не общался с родителями. Мы жили от них совсем недалеко – каких-то два часа на машине, – но за пять лет моей жизни она ни разу нас не навестила. Так что внезапно свалившемуся на ее голову внуку, конечно, тоже была не очень-то рада.

Повисла тишина, а потом Аня вдруг отвернулась к окну и тихо всхлипнула.

— Как же ты можешь так спокойно говорить о ее поступках?

— Она была моей бабушкой, кроме нее и деда у меня никого ближе не осталось. Кому я был нужен? Родителям матери, которые столкнулись с неприязнью Фирузы Талгатовны и перестали даже пытаться поддерживать со мной контакт? Или дальним родственникам из тех, кого я видел на семейных встречах, но которые ни разу не поинтересовались, как я и чем живу? Она была жестоким человеком, но я всегда знал, что по-своему Фируза Талгатовна меня любит. Насколько она вообще могла любить.

И в этот момент он почувствовал, как его легко погладили по плечу, словно перышко мазнуло. Но сама бабушка так и не показалась.

Аня снова не могла уснуть, поэтому пыталась читать совершенно бестолковую книгу из маминой библиотеки. Вероника их поглощала в огромном количестве, но Аню обычно начинало клонить в сон уже на десятой странице таких опусов.

Сегодня, правда, стало исключением. Книга не думала кончаться, Аню уже подташнивало от всех этих любовных перипетий, а сна не было ни в одном глазу. Отложив ее в сторону, она перевернулась на бок и закуталась в одеяло. У нее вырвался такой тяжелый вздох, так что даже слезы навернулись.

Насколько бы ее бабушка ни была суровой женщиной, но руку на детей в их семье никогда не поднимала. Что бы они ни творили с братьями, как бы ни дрались с Сережкой, она только растаскивала их по углам или отправляла прогуляться по отдельности. Бабушка могла накричать, могла заставить извиняться друг перед другом, даже если никто не чувствовал себя виноватым, могла перестать разговаривать с ними, если они творили что-то совсем ужасное. Но никогда не позволяла себе рукоприкладства.

В окне показался серпик месяца, и Аня снова вздохнула, теперь уже удивленно. В свете луны у кровати появилась бабушка.

— Но ты же никогда сюда не приходила! – вырвалось у Ани.