Книга Шёпот берёз, страница 98 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Зашумел в ушах ветер. Полетели в лицо листья и рыжие иглы. Захохотала девка звонко-звонко, аж рот вовсю раскрыла.

— Ты чого?! – гаркнул на неё Богдан. – А ну, смолкла!

Да куда там! Полился смех громче, сильнее, закружился, поднялся над тёмными верхушками сосен. И как они только посреди ельника оказались? Обернулся Богдан – и обомлел: ни зги за спиной! Тропка с глаз исчезла, чернела чаща, подступали сосны и дубы со всех сторон. А игл, игл-то сколько! Уже чуть ли не по пояс намело.

— А ну! – замахнулся было одной рукой.

Кулак тут же замер. Онемели ноги, лишились былых сил плечи. А девка раскрыла чёрные очи и закружилась вместе с волной ветра, лёгкая-лёгкая, будто пушинка. И на землю опустилась плавно, будто бы танцуя. Не ранили её ступни опавшие иголки, не пугали еловые лапы, не брала в тиски злая безлюдная чаща – напротив: ровно лежал венок на волосах, а руки-то – Богдан понял только сейчас – белые, не испорченные долгим трудом.

— Полынь иль петрушка? – мягко спросила девка.

— Тварь! – выплюнул он. – Только попробуй! Я – людына Божа!

Качнулась её голова. Подуло ещё сильнее, уже не по-весеннему. Будто все морозные духи слетелись на чужой зов. Заледенел кончик носа, в горле запершило, а перед глазами замелькала мёртвая жёнушка, Яринка, только теперь она не клонила голову к полу, не прятала очи, а глядела бесстыдно, нагло, будто растеряла остатки ума и собиралась наброситься на него, родного мужа.

— Ярынка! – удивлённо охнул Богдан. – Не надо!

А она расправила волосы, обнажила клыки и встала напротив, будто бы любуясь. Вот ведь проклятая баба! Аж с того света покоя не даёт, всё лезет и лезет. Будто шинок – то грех какой, а не единственная отдушина. Что ей, плохо, что ли, раз Бог раньше времени к себе забрал? Может, Богдан, напротив, службу ей сослужил, а?

— Полынь иль петрушка? – повторила Яринка.

И от голоса её тоже веяло холодом, аж колючий мороз пополз по хребту, хватанул за затылок. Богдан ещё раз попытался зашевелиться – без толку. Не отзывалось тело, лишь бессилие разливалось волнами, вынуждало злиться и пробовать раз за разом, а затем – вспоминать, что там пели проклятущие бабы по весне, о каких заговорах шептались у порога церкви.

Да что ему до них! Богдан – мужик работящий, верующий. Бывало, перекрестится и пойдёт себе по делам, к старой солдатке заглянет, отвару попросит, на жизнь тяжкую пожалуется, а поутру – снова в поле, спину гнуть и панов проклинать. Тут уж не до россказней!

— Полынь иль петрушка?! – ещё твёрже спросила Яринка.

Вот ведь настырная, а! Стоит и стоит, будто нет у неё других хлопот. У-у, сила нечистая! Попадись она Богдану в другой раз, так бы в могилу свёл бы. Если б не паны клятые с их писаными законами, всех мужиков созвал бы, копать заставил и голову отрезал, чтоб неповадно было.

— Петрушка, штоб бы вдавылась! – В эти слова он вложил всю свою злобу, всю обиду, что лилась наружу, не давая лишний раз вздохнуть.

— Ну ты ж моя душка!

Глядь – перед ним снова прежняя девка, молодая, только пряди её позеленели, повисли ивовыми ветвями. Пахнуло стылой землёй и топью, перед глазами потемнело, и стало так больно, будто кто-то чужой сжал в когтях всё его, Богданово, нутро и принялся перемешивать с могильной землёй, с корнями деревьев, с травами, что ещё не взошли и обещали поспеть лишь к следующей весне.