Книга Шёпот берёз, страница 96 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

— Ш-ш-ш, а ну вон пишлы! – Настя встала над ней и зашипела по-навьи. – Ш-ш-ш, кыш, зли думы, кыш, тоска чорна!

А затем снова уселась, сунула в руки отваренное яйцо да и сама взялась за еду. Ганна лишь усмехнулась и поспешила вылить под берёзку кваса, чтоб мавки и русалки не гневались. Туда же – и крынку молока.

— Што, Ганно, будеш мне кумой, в мыри, в радости, от весны до смерти? – спросила как бы играючи, а в очах зелёных – и надежда, и страх, что обряд не пройдёт как надо.

— Буду, Настусю! – радостно отозвалась Ганна. – А ты, Настя, будеш мне кумой в мыри, в радости, от весны до смерти?

— Буду, Ганно!

Полетели венки с голов, а следом – и рубахи. Обменялись они и одеждой, и украшениями, обняли друг дружку, как издавна заведено, подарили ленты и опояски, расшитые красным и оранжевым, и разом засмеялись, вспоминая, как с ранних вёсен вместе собирали травы, как хотели было повздорить из-за хлопца, что на мельнице трудился, как пили квас и прятались от чужаков летними ночами и как их Леший однажды чуть ли не в топь завёл – и пришлось спешно переодеваться, выворачивать одежду и заговаривать тропку, чтоб вывела к дому. Ох, сколько всего меж ними было! Столько, казалось, и добрый человек не живёт.

А меж тем подползло молочное марево к рощице, коснулось ветвистых деревьев. Глядели из-за него девичьи тени, тонкие-тонкие, а холодом от них веяло аж издали. Вздрогнула Ганна, прижала к себе Настю и запела:

— Как на болотах мары засыпають, осоку не колышать, так и вы, сёстры водяни, засыпайте и живых не трогайте, – полился шёпот с разных сторон.

Гнали девки силу нечистую обратно в Горынь – и та послушно отступала, не смея набрасываться на толпу. Некоторые раскатывали яйца по земле, мешали её с мёдом, чтоб угощение наверняка досталось рощице, некоторые едва слышно вспоминали былые времена, как пропадали гурьбой все, кто осмелился подойти к реке раньше Великодня, как оголодавшие навьи хватали всех подряд.

Но то было давно, а может, и не было вовсе. Нынче-то туман опоясывал самый краешек рощи, а тени из него пропали вместе с запахами тины и водорослей. Оттого ещё громче полились песни, зазвенели девичьи речи – и снова стали кумиться, теперь уже сёстры и подружки Ганны с остальными – и крепла меж ними такая связь, которую никто не разорвёт, кроме чёрной погибели.

— А ты меня спасеш, если муж стане быть? – неожиданно спросила Настя.

Ганна призадумалась. Бывает и так, что оно на благо идёт, особенно если девка уж больно весела нравом, а бывает и наоборот. Чужая семья-то – потёмки, и лезть в неё не положено. Только Настя о том не думает.

— Што смогу, то сделаю, – пообещала наконец.

А может, и не станет, кто его знает. Тут бы ещё до свадьбы дожить и в поле не загнуться и не сгореть при летнем солнце, а дальше-то и вовсе загадывать страшно, особенно когда под боком – отголоски навьих в густом, терпком мареве. А за ним едва-едва слышится шум речных волн.

И где это видано, чтоб незамужние девки без присмотру в роще собирались? Оно-то понятно – Русалий Великдень, или как его там кличут. Ай, сила нечистая, чтоб её! Но ведь и порядок надо знать, а порядка в Терновцах никакого не было. Вот если бы его, Богдана, поставили старостой, вот тогда бы он всем показал, что такое кнут! У него бы и простой люд трудился втрое больше, и девки дурью не маялись и без дела по полям и рощам не бегали. Мать – черна-земля и без того мало жита даёт, а с такими гуляниями и вовсе, почитай, одну лебеду жрать придётся.