Книга Шёпот берёз, страница 35 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Среди безвременно ушедших была молодая девка с двумя длинными червонными косами, убившаяся при катании с горки. Шею свернула, дурёха, слетев с саночек, узких и неустойчивых, что ладья венетская. Потеха обернулась невольной смертью. Следом в яму закинули старика, ушедшего в мир иной из собственной постели и уже давно хворавшего. Немало среди заложных было и замёрзших до смерти пьяниц. Одно лицо божедому показалось смутно знакомым. Приглядевшись, он узнал приезжего барина, которого давеча принял за блаженного. Факту его внезапной смерти диакон даже не удивился.

— Иноземец, что ли? – спросил он возничего. Лицо мертвяка было гладко выбритое, белое. С благородным тонким профилем и едва пробивающимися усиками над верхней губой. Волосы стрижены коротким ёжиком, стало быть, при жизни носил парик, не купец, скорее барин, из учёных.

— Да бог знает, – мужик мотнул головой в недоумении, – у кабака, «под пушками», упал, да об лёд головой. К утру-то бездыханным нашли и обобранным до нитки. Коли не сразу убился, так замёрз до смерти. Половой сказал, что приезжий мастер, до святок точно никто не хватится.

Диакон кивнул устало и погрозил пальцем мельтешившему у телеги Богдану.

Он запер амбар, когда последнее скинутое в божедомку тело забросали ноздреватым снегом. Поливать водой не было смысла – без мороза не застынет. Из сторожки доносился надрывный плач: новый подкидыш маялся грыжей, орал до синевы и почти совсем не брал рожок с молоком. Божедом знал, что до весны многие зачахнут и отправятся в скудельницу, к прочим покойникам. Ну а уж после Семика младенцев разберут по домам бездетные пары. «Жаль, что Богдана тогда никто не взял, – уныло подумал божедом, – рябой да дерзкий, ни людям, ни Богу не сдался».

— Брысь, негодник! – Парнишка и не подумал уходить, продолжая толкаться около амбара, и диакон ушёл в сторожку, нарочито громко захлопнув дверь. На полдня Богдан пропал, но к вечеру диакон обнаружил его вновь у скудельницы.

— Будто стонет кто, – тихо сказал парнишка, кутаясь в драный зипун, а затем приложил ухо к деревянной стене убогого дома.

— А ну, кыш, нечего здесь упырей приваживать, – пугнул его божедом. Духов неприкаянных, одержимых местью, он видел нечасто. Знал по слухам от богомольцев, что заложные покойники иногда бродили близ скудельницы в полном неведении относительно своего бесплотного состояния.

Диакона проняла невольная дрожь. Он быстро и мелко перекрестился. Дожить бы до Троицы, схоронить всех, отчитать. Мальчик хмыкнул и снова прислушался.

— Точно, вой и… ещё звуки какие-то.

— Крысы, небось, или лесной зверь, на запах тухлятинки. А ну, изыдь, – рассердился диакон. Ему и самому почудились едва слышные стенания. – Вишь, потеплело, ледник проседает, тает, трещит и скрипит, воздух со свистом выходит, мыши пищат.

Богдан неохотно отошёл от стены и побежал, виляя между сугробов, а божедом побрёл к тёплой избе, невольно прислушиваясь к непривычным звукам. На мгновение ему почудилось, что на крыльце замяукал новый, подложенный кем-то втихаря младенец. Но старый пёс мирно посапывал в будке. Никого нет. Ни у избы, ни у амбара. Полкан спал чутко и встретил бы ночного визитёра хриплым лаем. Даже лисы его побаивались и не отваживались на подкоп к гнилому мясу.